“Что подумают” — наверное, это не главная и не настоящая причина моего раздражения. Настоящая в том, что я, как рачительный сельский хозяин, в один разнесчастный день вышел осматривать собственную войну и ничего нового не обнаружил: с краю поля полсотни лет стоит лошадь, слева — картофельная ботва, справа — горох и овес, им тоже полсотни лет. И я ощутил, что за полсотни лет ни шагу вперед не сделано.
— Перед Сэром неловко, — я объясняю. — Телега и лошадь — его.
Сэр Вашингтон, чей желтый бревенчатый дом сливается с рожью, тоже военачальник — у него свой небольшой отряд. У него Каспяравичюс берет молоко, в котором плавает хвоя. Я командую на войне, но Сэр меня одевает, кормит, предоставляет лошадь, повозку, и мне перед ним неловко за эти шалости.
Мне тоже следует знать, за что, черт возьми, я воюю. Между “л” и “ю” пусто, и в горький час я могу растеряться: зачем мне все это нужно? Я тогда вспоминаю усадьбу, залитую ржаной желтизной. И кто-то внутри нее слушает радио. И я где-то близко.
С Сэром у нас — ничего общего. Только дом, залитый рожью.
— Как это понять, Сэр Вашингтон? — я как-то спросил, переступив порог его дома.
— А что понимать? — растерялся он.
— Там, в углу? — я показал.
— Ну, то мое, — он ответил. — Купил.
Десять банок с красками, на каждой надпись: “Зеленые. Для наружных работ”.
— Плохо, — сказал я.
Он мне налил густой гороховой тюри, его дочь нам такую варила, и, пока я молча хлебал, он молча глядел на свои десять банок.
— Все же не красные, — наконец сказал он.
— Нельзя, — я отрезал.
В тот день мы впервые не пришли слушать радио.
— Ваша изба как называется? — спросил я.
— Ясно, как, — он ответил.
— Вы мне громко скажите…
— Я тридцать рублей выложил, — громко сказал Сэр Вашингтон. — И еще “пинзель”1 купил.
Моя ложка громче нужного стукнулась о днище тарелки.
— Спасибо, — сказал я. И объяснил: — Америка он называется. Берлинов у нас есть несколько, Парижей — я помню три, а второго, как ваш, не найдется.
Он внимательно посмотрел на меня, потом на десять жестяных банок и не уловил, при чем тут Америка.
— Вы радио слушаете? — я попробовал вернуть его в колею.
— Понятное дело, — ответил Сэр Вашингтон и еще внимательнее пригляделся ко мне, потому что я третий год, дважды в неделю вижу, как он слушает радио.
— И что они там говорят? — интересуюсь я.
— Понятное дело, — повторяет Сэр Вашингтон. — Там клянутся красную чуму придушить. Но это же краска — зеленая.
Я попросил еще полтарелки. Пока я ел, он терпеливо молчал, но стоило мне закончить, спросил:
— Может, это какие шифровки?
— Какие шифровки? — не понял я.
— Я в этих делах не смыслю, — он вдруг начинает злиться. — Если мне говорят: красных душить, я иду и покупаю зеленую. Я этих шифров не разбираю.
Испугавшись отцовского крика, в комнату вошла дочь. Я показал большой палец в знак одобрения ее супа. Она поняла, что ничего страшного, и оставила нас одних.
— Кто будет красных душить, вы, наверное, знаете? — спросил я.
— Понятное дело, кто, — сказал он, не отрывая глаз от жестянок.
— Так скажите громко.
— Куда мне девать столько краски? — громко выдохнул Сэр. — Десять банок — не шутка.
— Америка и будет душить, — ответил я за него. — Весь Западный мир поднимется, но они еще не пришли в себя от войны, поэтому первой ударит Америка. А вы торгуетесь из-за тридцати рублей.
Я думал, мои слова произведут на него большее впечатление, но он только нагнулся, взял одну банку, подошел к столу и поставил рядом с моей тарелкой.
— Одна — два рубля девяносто пять копеек. “Пинзель” — рубль тринадцать.
— Куплю я у вас этот “пинзель”, — он вывел меня из терпения. — Наскребу и на краски.
— Я красками не торгую, — отрезал Сэр Вашингтон. — Но если вам “пинзель” нужен — берите. У меня еще старый есть.
Он как-то сказал, что ни один человек при оружии не переступит порог его желтого дома, и ни один не переступил. Теперь он уперся, чтоб ни один человек при оружии не переступил порог его зеленого дома.
— Сэр Вашингтон, — сказал я. — Известно ли вам, сколько солдат в американской армии? А еще офицеры, капралы, сержанты, они также будут участвовать в нападении.
Он взял банку с надписью “Зеленые. Для наружных работ” и хотел поставить ее под стол.
— Когда оно еще будет — то нападение.
— Никогда, — я ответил, — если вы станете избу красить.
Банка была уже у земли, когда Сэр выпустил ее из рук. Вопрос он задал после изрядной паузы, уже будучи глубоко под столом, куда полез доставать банку.