— Как это понять?
Я нагнулся под стол, взял банку из его рук и отнес ее к остальным. Потом вернулся и помог ему встать. Он смахнул с себя катышки пыли, и мы оба вернулись к столу.
— Сперва авиация, — повторил я. Правой рукой я провел над столом. — Бомбы, — я пальцами ухватил крошки и на глазах у Сэра Вашингтона высыпал их обратно на скатерть. — Чтобы избавиться от зениток.
Сэр кивнул.
— А после уже десант, — объяснял я. — Самолеты. Но уже не бомбардировщики. Вы хоть знаете, сколько стоит размножить тысяча одну фотокопию?
— Сколько?
Я не был готов к ответу.
— Много, — ответил я. — Точно никто не знает. Но каждый боец-десантник уже получил подобную копию. Когда он прыгает с самолета, — у него парашют, и еще один, если первый вдруг не раскроется, автомат и маленький кольт с единственным зарядом, если большое оружие не спасет. Консервов — на несколько дней, фотография с паспорта милой Джейн и та самая размноженная фотокопия.
Я перевел дух, и Сэр Вашингтон получил возможность спросить:
— Кто это — Джейн?
— Малышка с большими голубыми глазами, — ответил я. — Она сидит в Бостоне или Флориде, молится и надеется, что любимый не потеряет ту фотокопию.
Он сказал:
— Понятно.
Я подумал, что всех моих сил не хватит на спасение желтого дома, залитого рожью.
— И вы предадите малышку Джейн? — я уперся в него глазами.
Мгновение он молчал. Потом буркнул:
— А что ей за дело до моей краски?
Я еще раз собрал крупинки и снова рассыпал их.
— Бомбы, — объяснил я.
Он покачал головой.
— Потом эти смелые парни, которых поджидают малышки Джейн.
Сэр Вашингтон дважды за один вечер наблюдал американское нападение.
— Их сбрасывают повсюду: севернее, южнее, к востоку, — я говорил все дальше. — Они тут наводят порядок, пока не закончится провиант и патроны.
Он прикрыл глаза.
— Так если я выкрашу дом.
— Они его не найдут, — я положил предел его обширным догадкам.
Он отвернулся и еще раз глянул на жестяные банки. “Зеленые. Для наружных работ” — была надпись на каждой банке той же зеленой краской.
— Странно, — он дернул плечами.
Я попросил, чтобы он мне налил гороховой тюри на самое донышко. Он ответил:
— Суп остыл.
Хотел было разогреть, но я остановил его. Следовало завершить атаку.
— Сэр Вашингтон, — я подходил к концу. — Когда кончится продовольствие и патроны, половина парней сохранит здравый смысл и, отложив в сторону Джейн и маленький кольт, достанет размноженную фотокопию. А на ней, Сэр, — ваш дом.
Он что-то хотел сказать, но я вытянул руку и попросил, чтобы мне позволили договорить.
— Другая половина парней от голода и долгой опасности растеряет свой здравый смысл. Они забудут свериться с копией. Однако малышку Джейн они забыть не успеют. Им будет нужна Америка, и люди приведут их сюда.
Сэр Вашингтон, постукивая языком о небо, изображал копытное цоканье.
— Но, достав размноженную фотокопию и поглядев на вашу избу, они не найдут ничего общего. И останутся только две вещи, Сэр Вашингтон.
— Какие? — уточнил Сэр.
— Мысленно распрощаться с Джейн и пустить в дело кольт.
Я закончил. Сэр Вашингтон сидел против меня в совершенном спокойствии. Потом он поднялся, разогрел суп и поставил горшок на стол.
— Только на донышко, — предупредил я.
— Не располнеете, — успокоил он и налил доверху. — Сколько им стоили эти копии?
— Не знаю, — ответил я.
— Слабо я разбираюсь в этих ваших делах, — сказал он, глядя, как я дую на дымящуюся ложку. — Но тридцать рублей для них вряд ли большие деньги.
На другой день я отдал ему эти тридцать рублей. “Пинзель” он оставил себе.
Теперь у меня опять есть усадьба, залитая ржаной желтизной. Кто-то внутри нее тихо слушает радио. И я где-то близко.
Мы скоро его проедем. От леса, в глубине которого заперт Зигмас, начнется уже другая дорога. Но пока не кончилась эта, Молочница, наша толстушка Джейн, выражает недоверие Сэру.
— Он такой же сэр, как я — статуя ихней свободы, — говорит она. — Как его настоящая фамилия?
— Сэр Вашингтон, так и есть, — отзывается спереди Юозас.
— Чем я плоха для статуи?
— Грудь не та, — усмехается Юозас.
— А без нее?
— Дети все равно пририсуют. Никуда ты не денешься.
— А вы бы хотели порисовать? — неожиданно слышу я.
Избушка Сэра еще видна. Не будь войны, он бы сейчас стоял и махал нам. Он не машет. Смотрит, скорее всего, сквозь занавеску и гадает: завернем или нет? В другой раз, Сэр Вашингтон, но еще на этой войне. А сейчас все устали и никому неохота слушать радионовости из-за моря. Скоро мы все узнаем из первых уст, хотя море неблизко и болтовня его неразборчива.