— Прочти вот это, — он просит.
— Этот город, чье.
— Чье имя я никак не произнесу, для меня — то самое место, что у Христа за пазухой. Так его трудно вымолвить. А Елену забудь.
— Это все из письма? — я тяну лоскуток бумаги к себе.
— А как же, — в этот раз он не только уже не прячет написанное, но яростно тычет в слово “забудь”. — Черным по белому, — прибавляет он, будто бумажка в его руках стала законом для нас обоих.
— Не было ничего, — говорю я. — Вы тут вдвоем навыдумывали.
И он стучит по другому абзацу, по фразе, доказывающей мою вину. “Ты мерзавец, — звучит она так. — Пусть его трудно выговорить, но я обвел этот город. Не пробуй шагнуть из этого круга”.
— Фонтенбло, — я называю город.
— Не твое соплячье дело, — раздается ответ отца. — Может, в той Франции и ходят встречать по двое, но твоя мать, мой сын, не видела женщин рядом со мной, — это он говорит, глядя прямо в меня, отец ничего похожего не говорил никогда и теперь не сказал бы, но все написано загодя.
И понимаю еще: мой отец выучил письмо наизусть.
— Если при смерти у нее были ко мне упреки, все равно среди них — ни одного города с невозможным именем, где я ее плохо встречал на вокзале, — отец повторяет заученный текст, а я смотрю на его двойные очки и пробую отгадать, видит ли он меня из глубины этих стекол.
Я спрашиваю:
— Ты плохо видишь?
— Ты плохо встречаешь, — говорит он в ответ. — Если мужчина даже такой мелочи не умеет.
Я наконец узнаю своего отца, потому что отец из письма мне был совсем незнакомый.
— Сам читай, — он подает мне письмо. — Там еще велено вернуться без предупреждения, дабы твою вину искупила другая вина, что тебя никто не встречает. И больше ты не пиши, будто француженка для тебя ничего не значит. Подпись и дата.
Я беру у него письмо, но читать там нечего. Он сам все выложил в точности.
— Почерк не твой, — говорю.
— Во дворце для меня писали, — отвечает он. — У них там новая машинистка. Тут всех уже подняли на ноги, — он рукой (до чего она твердая) берет мою голову и прижимает к своим холодным очкам. — Граф говорил, будет писать, чтобы стипендию у тебя отняли.
— Папа, — говорю я, обхватываю его за пояс и поднимаю над полом.
— Поставь, где нашел, — велит он. — Завтра пойдем к нему. Он к старости стал очень строгих правил.
Мы приходим домой. Елена в отъезде. Только это и сказано.
Спрашиваю, кто эта новая машинистка.
— Не твое соплячье дело, — он говорит. — Молодая замужняя дама. Скажи ей спасибо, что перехватила письмо.
Свои очки он находит дома и сквозь них теперь видит, как я растерян.
— Какое письмо?
— Подойди, — он зовет в свою комнату, которая вовсе не отцовская комната, просто бывший угол гостиной, отгороженный массивным шкафом.
Там он вдруг начинает копаться в своем белье, долго роется и достает открытку с нарисованным синим тюльпаном.
— Спасибо новенькой машинистке, — говорит он, а я нехотя беру у него письмо. — Я читал, граф и она.
Переворачиваю синий тюльпан и первым делом читаю подпись: “Любящая вас Натали”. Потом — по фразам — забираюсь наверх: “Жду, верю, тоскую”. “Нa сердце только пустые воронки после такой канонады”. “Одиночество страшнее болезни”. “Я, наверное, в разлуке не выживу”. “Любимый, Йонас Ж.”
— Есть у тебя фотография этой француженки? — спрашивает отец, заметив мой взгляд, который вырвался за границы письма и не знает, где ему спрятаться.
Но я начинаю нервно, прерывисто хохотать.
— Нету? — слышу, как он переспрашивает.
Помню я этот росчерк. Видел его на полях конспектов по истории артиллерии, там он обозначал примечания.
— Хорошо, если нету, — говорит отец, а я между тем вытаскиваю из бумажника малюсенький снимок, сделанный в Фонтенбло в последние дни, и показываю пожилого мужчину в окружении молодых курсантов. Мсье Жювали. Я стригся после него. Он так отомстил за то, что его не взяли на Сену.
— А если бы вдруг была, — говорит отец, внимательно изучив фотографию, но француженки не найдя. — Первым поездом ты исчез бы отсюда.
Он стукает пальцем в стену, верней, в европейскую карту, висящую на стене. Там город, обведенный белой чертой.
— Это не тот город, — говорю я ему.
Он подходит и проверяет.
— Тот, — говорит он твердо. — На юг от этого твоего Парижа.
В углу гостиной, за массивной кроватью, на европейской карте белым цветом обведено было слово “Мадрид”.
Если мне случайно придется быть мертвым, хочу лежать под чужой фамилией в старой могиле, усыпанной палой листвой, на погосте прошлого века.