И чтобы граф… сидел в кресле-качалке, прикусив зубами сигару.
— Как там на море, граф, приличные волны?
— Давно собирался тебе сказать, Жямайтис, но ты все время был маленький.
— Говорите, уже, наверное, можно.
— А не поздно?
— Граф…
— На море штиль, Жямайтис. А ты брюзга. С того самого раза, Жямайтис, когда ты сидел за дюной, пошли твои жалобы. Никогда, ты слышишь, я бы не отдал тебе маслозавод, нашу молочницу. Ты брюзга.
Мой крест пополнится еще одним отпечатком окурка.
— На море штиль, Жямайтис. Насколько я вижу. Никто не плывет, не едет и, полагаю, что так оно будет, пока не вымрут все, кто тебя помнит. Жил ты приятно, а что еще и брюзжал от приятности — никогда не прощу. Чем она не угодила тебе?
— Кто не угодил, граф?
— Твоя жизнь.
— Была, наверное, слишком длинная. И как не ворчать, должен ведь человек что-то делать глубоко под землей. Что мои подумают, если под этой землей я буду прыгать от радости или травить анекдоты.
— Ты никчемный шут. А вот нюни распускать — тут ты мастер. Я мост в Паланге построил, а ты ни разу по нему не прошел. Хоть бы раз! А мост вышел знатный.
— Пройду когда-нибудь.
— Давно собирался тебе сказать, но ты все время был маленький. А теперь, наверное, уже поздно. О свободе.
— Поздно.
— Свобода в том, чтобы не воевать за эту проклятую вашу свободу. Вот я все и сказал. Тебе из-под пласта этой самой глины, наверное, так не кажется?
— Мне, граф, интереснее знать, как там море: спокойное или волнуется? Я вас не затем позвал, чтобы вы вещали…
— Зато, Жямайтис, ты мог бы увидеть, какая толпа собралась. Слушают и трясут головами.
— Прогоните их.
— Чем я их прогоню. Тут ни одной порядочной железяки. Все проржавело. Слишком уж старое кладбище ты себе подобрал.
— Взглядом их прогоните, граф. Я ваш взгляд помню.
— Это ребенком ты помнишь мой взгляд. А сейчас… все выцвело, все погасло. Хочешь что-нибудь передать толпе?
— Граф, там нет никакой толпы. Там их двое-трое, не больше. И не ваши речи их приманили, а старинные родовые связи, и передайте вы им, ну, скажите им “добрый день”.
Две-три капли падают на плечи графа, усыпанного листвой. Потрескивает сигара. Граф раскрывает зонтик, и становится так уютно.
— Темнеет, Жямайтис, и если польет, продрогну я тут под этими липами. Но тебе под землей это все неважно.
— Все мне важно, граф. Сколько их там собралось?
— Выслушать графа Тышкевича на старинное кладбище на холме не пришел ни один человек. Посетить другие могилы не пришел ни один. К могиле Жямайтиса Йонаса один пришел — это я.
— Кривляетесь.
— А что еще делать. Скучно с тобой, Жямайтис. Истин своих ты не сберег, значит, их там и не было.
— Я сразу вам не сказал, что зарылся тут с пулеметом. Знаете, как он строчит за такие слова.
— Ну, строчи.
— Ну и буду.
— И кто тебе, сопляку, расскажет, море спокойное или волнуется.
— А мне на него плевать.
— У тебя рот полон глины.
— Вы меньше ребенка, граф. Уступите мертвому. Привыкли, что ваше слово всегда последнее.
— Море так приучило. Всех нас — кричать, лишь бы перекричать. И встать над другими, чтобы волны не смыли.
— Красноречие…
— Гордость. Море, Жямайтис, волнуется, и такие сегодня волны!.. Я не хотел горячить твою кровь. Но неужели там, под землей, не слышно, как волны ударяются в берег?
— Молчите, граф.
— Черные, как твои башмаки, в которых ты схоронил себя. Лаковые, блестящие, смотришь на них — и ничего не хочешь, холодно, сладко и неуютно, но есть берег, удаляешься от него, и ты призываешь волны, но тогда уже берега нет.
— Я никогда не признaю, что все, ради чего я жил, вызвано гулом моря.
— Потому, что боишься воды. Ты даже в гондоле не плавал, только следил, как ее ведет итальянец под мостами, которые строил не я.
Сигара шипит в лиственной падали. Складывается зонт, дождь кончается. Что-то я сделал не так.
— Ты все время был маленький, Жямайтис, — говорит граф. — Некому было сказать. А теперь поздно, но знай: ты слюнявый вонючий молокосос.
— Когда ко мне приросла “Молочница”? — она пробует вспомнить. — Никогда. Война кончится, и нигде вы такую не встретите.
— Возьму и зайду, если кончится, — говорит Каспяравичюс.
— Это еще зачем?
— Всех навещу, но первым делом Молочницу.
— А у меня, кстати, парень имеется, — предупреждает она визитера.
— А я не за тем приду, — говорит Каспяравичюс.
— За тем, не за тем — ему наплевать. Он-то на Украине.
— Подходящая партия, — я поздравляю Молочницу.