Она зубами катает соломинку. И этим показывает: “Вот так”.
— Потому что меня это все устраивает, — она продолжает вслух. — За него я спокойна. Если что — мне с Украины другого пришлют.
— Такого же? — спрашиваю.
— Ага, — отвечает она. — Мне их всех уже хоронить надоело.
Сейчас мы окажемся в самом большом лесу. В том лесу есть две небольшие деревни: Вайтонишкес и Сургайляй, и еще пяток хуторов. На один из них мы и едем. По-особому тихое место.
— Когда мне Клаус сказал, куда перебрасывают их часть, — говорит Молочница. — Я ему дала до живота дотронуться. Видишь, я говорю, какую гору мне соорудил, теперь иди в огород и насыпь там такую же.
Это ее сообщение нас не слишком волнует.
— Теперь там уже три таких горки. Раньше я к ним детишек водила. Здесь, говорю, Клаус твой лежит, а эту, Симона и Симас, ваш нарыл, а это, я говорю, Юргис, твой папка Юргис, тут его место. “А моя больше всех!” — это Митька орет, самый младший. Не твоя, говорю, Димитрий. Это наш общий компост.
Мы вдруг понимаем, что не было среди нас никакой Молочницы. Три годы мы мучаем старую усталую женщину.
— В задницу, — она распрямляется. — Те, с Украины, мне целую гору насыплют. Когда подрастут детишки и спросят, я их поведу на ту гору. Покажу им украинские города. Где их папкам глаза вставляют, где звезду пришивают, где потом в самолет сажают и везут нам показывать. Лес начнется, — останови, Каспяравичюс. А когда еще подрастут, скажу им: “Здорово, Клаус, Симон, Дима и Юргис. Я вас ждала двадцать лет. За горками ухаживала, потому что думала: не вернетесь”. Все, стой. Прохудилась я что-то. Нужду справлю, стой.
Она ушла в чащу и там долго одна сидела. В слезах мы ее никогда не видели, потому что плакала она по-другому.
— С вами пока что, со смертными, буду ездить, — сказала, пока шла от леса.
Со смертными она проехала первый в этом лесу хуторок. Не дом — развалюха, никто там давно не живет.
— Вы только не думайте, что я это все серьезно, — предупреждает она. — Я несерьезно.
Никто ей не отвечает.
— Если серьезно, так эти пригорки все уже зарастают клубникой. Сорт хороший. Датский. Ягоды крупные. После войны приходите за усиками.
— Ты их так и зовешь? — я спрашиваю. — Симон, Митя, Клаус.
— Никак я их не зову, — отвечает она. — Пригорки и есть пригорки.
— Я про детей, Молочница, — поясняю я.
Она как-то странно меня оглядывает. Не скажу, что со злостью.
— Помню, — вдруг вскрикивает она, что-то вспомнив. — Клаус будит меня. Говорит: папку откапывают. Выхожу, а там двое таких вот, по тринадцать—четырнадцать… Говорят: “Не ругайтесь, тетя, что мы — у вас в огороде, но тут немец лежит, вы, тетя, наверно, не знаете”. “Не знаю”, — я говорю. “А немцы, — они говорят, — у евреев золото выдирали и себе заправляли в зубы. Мы и вам дадим того золота”. “Копайте, мальчики, — я им говорю, — только потом насыпьте как было. Если найдете, позовите меня, а то я его очень давно не видела”. И знаете, командир, что приятней всего?
— А разве бывает приятнее?
— Что я смотрела на этих мальчишек и все гадала: а вдруг откопают.
— А “как было” — насыпали? — я спрашиваю.
— Обязательно. А знаете, что еще приятнее?
— Куда уж мне…
— Я тем пацанам дала по рублю, — она умолкает и думает, продолжать или нет. — Чтобы врали, будто немца нашли, — раздумывает, не пора ли остановиться. — Потому что я, командир, — вы, наверно, расстроитесь… Тут таких называют — соломенная вдова.
— Ты мне прямо ответь, — прошу я. — Клаус погиб?
— А вас, похоже, с Украины прислали, — она щурится, — что вы так прямо начали спрашивать?
— С Украины, не с Украины, — отвечаю я. — Но запутать ты можешь.
— Я в лес почему пришла, — говорит Молочница. — Мужиком хотела побыть. Попробовать, как это у него, когда надо в одну секунду все самое главное перечеркнуть. Увидал мой горбатый живот — и сразу в другую часть записался. А когда они отступали, я стою на улице и… “Клаус, Клаус, — кричу, — Клаус…” А он показывает своему командиру, а какой из того командир, они же все отступают: вот, мол, девка приготовила ему у себя в животе могилу. “Клаус, Клаус”, — кричу, не ему, а кого-то внутри себя перекрикиваю…
Ее голос глохнет, голос как будто вязнет, повторив еще несколько раз немецкое имя, потом возвращается, но это уже другой голос, ничего общего с беременной девушкой среди улицы.
— Вот, в откровенность сыграли, — вздыхает она.
— А другие два холмика? — напоминаю я.
— Вам одного мало? — смеется она. — Я от той власти, которая “с Украины”, еще договор потребую. Чтобы мне после каждой беременности их обновляли. Пришлют новобранца, он чемоданы свои поставит, предыдущему честь отдаст и на мой животик посмотрит. Прежнего-то уже схоронили, а этот такой весь новенький, и я такая вся новая.