Тут еще одна остановка, потому что у Молочницы снова нужда.
Придет день, и она прохудится прямо над нашими головами. Одиннадцатого сентября. Спустя двадцать дней.
В землянке ночь, на улице уже почти утро.
— Слышь, какой дождь? — разбудит меня Каспяравичюс.
— Не слышу, — отвечу я.
— Тсс. И я не слышу.
Он за руку отведет меня к вентиляционной отдушине. При свече будет видно, как из трубы одна за одной падают дождевые капли.
— Дождь, — подтвержу я.
— Тсс, — снова зашипит Юозас.
Поймает одну на палец и поднесет понюхать.
— Моча, — объяснит он.
Я напрягу все остатки разума и не сумею постичь природу такого явления.
— Дождь, — повторю я.
— Тсс.
Будто слова “дождь” и “моча” звучат неодинаково громко.
Когда мы оба будем стоять перед ней наверху, Молочница скажет:
— Вот вам за Клауса, Юргиса, Симону и Симаса. Митю они мне оставили.
Она будет Молочницей, пока Барткус с Мозурой не убьют Сэра Вашингтона. С той поры Сэра Вашингтона не будет вообще, а среди нас — Барткуса и Мозуры. Мы переменим землянку, пароли, обувь и следы свои на земле, кое-кого из близких, но ее пятерых детей никем заменить не успеем.
Они бы вряд ли посмели что-нибудь сделать ее пятерым детишкам, они забрали их как условие или малый предлог, чтобы назначить нам рандеву.
— А что если в девять утра со стороны Сэра мы явимся впятером? — я спрашиваю у нее, но на все вопросы она отвечает: “Не знаю”, потому что пришла задавать вопросы, не раздавать ответы. — Я всех подниму на ноги, все двадцать тысяч. Они хоть знают, сколько нас?
— Я не знаю, — твердила Молочница и все больше мне верила. Но в девять утра со стороны Сэра нас уже ждали. Нам было назначено Ватерлоо.
Рожь Сэра Вашингтона так и осталась навеки неубранной. На последних неделях она была ливнями прибита к земле, и желтый дом Сэра Вашингтона торчал посреди нее как неудачная шутка.
Все двадцать тысяч я не сумел собрать. Зато Каспяравичюс до девяти утра облазил все карманы большого поля и начертил на бумаге что-то похожее на мотылька.
— Если эти бараньи головы не передумали, они будут вот здесь, — он ткнул пальцем в краешек мотылька.
Любая парижская старушонка, поливающая огурцы, подтвердит, что мы не были подготовлены к походу на Ватерлоо, однако если в жизни она растила не одни огурцы, она нас поймет.
Я слез с телеги, Каспяравичюс подал мне палку. Мне уже нужна была палка, хотя со времени той нашей поездки месяц еще не прошел.
— Я вам буду писать, — как-то сказал Сэр Вашингтон, разозлившись, что мы не заходим днем. — Может, еще смогу вволю выспаться.
Он отвел нас в хлев и показал четырех дородных коров.
— Мои, — сказал с гордостью.
— Что это значит? — спросил Мозура как свой, которому выпало видеть сотни таких коров.
— Вот ими и буду писать, — ответил Вашингтон.
С той поры по расположенью коров мы знали, чтo против нас затаило поле, откуда угроза. Одна комбинация означала, что Сэр в отлучке. Когда я брел через полегшую рожь, опираясь на палку, коровы так и стояли.
— Йонас, — Каспяравичюс окликнул меня из кармана. Он показывал на бумагу в моей руке. — Строго держись рисунка.
Подавая мне палку, он отметил на том мотыльковом плане некую точку. Там я был должен остановиться. До этой точки, если судить по рисунку, мне оставалось шагов десять—пятнадцать. Я пришел в эту точку и ничего не увидел.
— Стреляй, — сказал Юозас.
Я выстрелил. Сигнальной ракетой.
Если старушка, поливавшая огурцы в Париже, задаст мне вопрос, что мы думаем делать при Ватерлоо, я ей отвечу, что мы очень хитрые. Она спросит: а в чем тут хитрость? А в том, что мы сюда выбрались.
Я выстрелил и упал в лежачую рожь, чтобы не стать мишенью для снайпера.
Времени было немного. Если где-то на другом краю чертежа, повторяющего форму ладони, нас действительно ждут и у них командир с головой, тогда мы с Юозасом в этом кармане через четверть часа будем полностью окружены.
Я ощупал глазами все поле, но две знакомые головы вынырнули именно там, куда велел глядеть мой чертеж.
Это были Мозура и Барткус.
— К чертовой матери, командир, — крикнул один из них. — Мы Сэра случайно грохнули. Боимся теперь возвращаться, вот что…
Я пустил вторую ракету, чтобы поняли: я их слышу, но явился не ради них.
Они очень смешно стояли. Вплотную друг к другу, с опущенными руками, а поле ничем их не прикрывало.