— Сэр сам виноват, — донесся голос Мозуры. — К черту, кто его туда гнал, за дверь. Мы ж не какие-нибудь кацапы.
У меня оставались всего три сигнальные ракеты, и я подумал: если мы так и будем перекликаться, ракет надолго не хватит.
— Вы нам прямо скажите, — спросил тот же голос, — мы можем вернуться или с нами покончено?
Тем временем из кармана, где оставался Юозас, щелкнул выстрел, и, не дотянув до последнего “о”, Мозура изумленно уставился себе под ноги. Потом вся эта гора, которую люди звали Мозурой, медленно зашаталась. И рухнула вниз лицом, но удар получился обычный, человеческий, далеко не той чудовищной силы, о которой всю жизнь судачили люди.
— Кончено, — долетел “из кармана” крик Каспяравичюса, и тогда с другой стороны ко мне обратились их пулеметы, расставленные в десяти—пятнадцати метрах один от другого.
Но я еще иногда высовывал голову, чтобы увидеть, кто ко мне подбирается. Два обыкновенных грузовика ехали на первой скорости по ухабам и кочкам ржаного поля, в обоих не было и двадцати бойцов. Под конец из леса выскочили верховые, их было двенадцать, на каждой лошадке по двое.
Приведи я сюда свои двадцать тысяч, от этих осталось бы мокрое место. Но я лежал, вжавшись в землю, и мое тело по плоской ржи медленно отползало назад.
Когда я выбрался из телеги и Каспяравичюс подал мне палку, а потом добавил чертеж, он сказал:
— Если эти бараньи головы не передумали, они будут здесь. Дай я тебе вот это приделаю.
И он обмотал меня вокруг пояса толстой веревкой. Я, можно сказать, произвел посадку в ущелье “Сэр Вашингтон”, имея при себе подробный чертеж, палку, чтобы врубаться в скалы, и веревку вокруг пояса, конец которой остался у Юозаса. И ему теперь оставалось только меня выволочь.
Но двигался я слишком медленно. Мы не предусмотрели, что этому делу будет мешать нога, которой я практически не владел. Она умерла, но цеплялась за все кочки и крупные камни, это была ее цель — не дать вырваться всему остальному телу.
Те — на машинах и лошадях, и еще пехота с собаками — уже проделали полдороги, как вдруг повернули от нас, рассыпались, залегли и, перекликаясь, открыли огонь по своим пулеметам. Я только тогда уловил, что один пулемет молчит, а другой, хоть и стреляет, но его пули грозят не мне. Между тем щепки, летевшие во все стороны от грузовика, и парящая вверх ногами лошадь без двух седоков, — все это ясно показывало, что кто-то пытается нам помочь.
— Я для тебя приготовил, — сказал Каспяравичюс, вынул патрон и дал мне его подержать. — Оставишь себе?
Я отбросил патрон подальше.
Из землянки на воздух был выставлен даже сапожник. Мы уселись в кружок. Среди нас не было только Барткуса, Мозуры и пяти приблудков Молочницы. А так все в сборе.
— В жопу, — сказала Молочница. — Ведь вы ничего не добились.
Я не хотел объяснять ей, что мы исполнили долг — были при Ватерлоо. Теперь у нас опять появилось право и повод нападать из засад.
Она что-то еще хотела сказать, но услышала звук копыт. Лошадь шла медленно, а мы знали, что на одной — больше трех седоков не бывает. А нас вдвое больше.
— Кто расстегнет мне рубашку? — спросил Барткус, это он был верхом.
Лошадь остановилась и опасливо поглядела на нас. Мы смотрели на Барткуса и радовались, а может, смотрели и ненавидели, все было сразу. Барткус глядел и радовался. И еще просил расстегнуть рубаху. Потом он боком скатился с лошади. Никто не поддержал его.
Барткус лежал на земле у нас под ногами, пытался расстегнуть на себе рубаху, но не посмел, и тогда Каспяравичюс ему ее расстегнул.
— Все хорошо? — спрашивал Барткус, боясь повернуть голову.
— Лучше вообще не бывает, — ответил Юозас и потянулся прикрыть его вывороченные кишки.
— Раньше надо было все пробовать, — Барткус водил рукой по ноздрям, чуял кровь, но самой крови не видел.
— После войны, — успокоила Молочница и погладила его голову. — Попробуешь.
— На какие шиши? — спросил он, теребя себя за нос. — На стипендию?
Он был весь в крови, только нос — сухой.
— Я не ошибся, — сказал Каспяравичюс, забрасывая землей расстегнутую рубаху Барткуса. — Я их обоих… думал, только не знал, кого первого.
Барткус был всего-то метр шестьдесят, он лежал на глубине в полтора метра, и я гадал: что же будет, когда земля проникнет в его настежь открытый рот. Но Палубяцкас засыпал его, и ничего не случилось.
— Бензин — вот сюда, — орал Каспяравичюс. — Ты что подпалил, голова баранья? Не то подпалил.
— Двое через школу сбежали, — кто-то крикнул ему в ответ.