— Прочесывайте, — велел Каспяравичюс. — Чтобы к утру ни одной этой сволочи… И бензин впустую не лейте.
Тут были все, кого удалось собрать. Человек тридцать. Наш ответ — на Ватерлоо. Это был маленький городок в Жямайтии, построенный на свое несчастье полвека назад слишком близко к полям Сэра Вашингтона, четыре дома уже горело, один — по ошибке. На улице валялись четыре трупа, два из них — наши. Я опирался на палку, меня охранял Палубяцкас. Люди заперлись в избах, молились. Свет погасили. Всем командовал Юозас.
— Ставь пулемет. Баранья ты голова, да не тут. На уклон ставить надо. Это тебе — уклон?
— Где наладим перекрестный огонь? — пытался перекричать стрельбу белобрысый храбрец, чудом избегнувший смерти.
— А ты обойти не мог? — кричал ему Каспяравичюс, осматривая поцарапанный пулей нос.
— Мужики спрашивают, куда перекрестный?.. — задушенно повторял тот.
— На околице. Но так, чтобы слышно было.
В городке оставался только один незанятый дом. Бывшая почта. Тут когда-то один человек размахивал передо мной материнской пенсией. А теперь мимо этого дома пронесся светленький бедокур и, пригибаясь, помчался назад с ответом — куда ставить перекрестный огонь.
Две тени пробежали мимо глухой стены, один — окатил ее из канистры, другой — поджег, когда первый закончил работу.
Почта горела. Семь человек, закрывшихся в ней, продолжали стрелять, и, если по правде, надежда у них была.
— Где ящик с гранатами? — хрипел Каспяравичюс. — Ящик.
Тут с окраины раздалась перекличка двух наших чешских пулеметов “Брно”. Это и был перекрестный огонь, устроенный нами на случай, если семерка, запертая на почте, дождется подмоги. Пока еще нашим “чехам” отвечали редкие автоматные очереди, но вскоре послышался взрыв, и дальше стучал уже единственный “Брно”.
Пора было уходить. Но Юозас скомандовал:
— Второй перекрестный! Но не так далеко.
Еще четверо с двумя легкими пулеметами бросились на околицу.
Это была последняя наша серьезная вылазка. Мы только хотели дождаться, пока почта выгорит полностью. Но полыхала одна ее треть.
— На крыши, — еще дал команду Юозас.
И улица опустела.
Вдалеке еще колотился один чешский “Брно”. Со стороны почты доносились редкие, неприцельные выстрелы.
Но пламя, пожирающее дома, и огонь из разнокалиберного оружия — они не могли заглушить явный звук: это один неприятельский грузовик прорвался сквозь нашу перекрестную канонаду. Он был все ближе, а мы еще ждали, когда заговорит вторая пулеметная пара. Но она не заговорила.
Фары грузовика озарили улицу, и машина стала. Вдали замолчал и второй чешский “Брно”. Уже ничего, кроме пламени, не было слышно.
— Они все — на крышах, — криком передал грузовику один из тех, что закрылись на почте. — И быстрей! Мы горим, твою мать!
Опять заработал двигатель, и машина медленно покатилась по улице. И сразу — над ближними избами послышался десятикратный звук взводимых затворов. Бойцов в крытом грузовике — не больше десятка—полутора, им было гораздо разумнее переждать, пока подоспеет серьезная помощь, но грузовик поехал, ведь из горящей почты крикнули:
— Твою мать!
Наши на крышах ждали приказа, и, если бы я не сдержал Каспяравичюса, приказ был бы отдан, а грузовик — продырявлен, но я жестом ему велел получше всмотреться, и он заткнулся, не выдавив из себя ни звука. Водитель грузовика, прорвавшись сквозь двойное пулеметное заграждение, попросту не понимал, что происходит сзади. А там звенела черная пустота. Где должны были быть солдаты, теперь зияла дыра, вырытая гранатой: в полкузова, во весь левый борт.
Но машина катилась по улице. Мы все, затаив дыхание, ждали, что приготовил нам этот призрак.
— Мать твою, нас купили, — раздался крик из горящей почты, но голос был тут же погашен огнем из кабины грузовика. Это был наш чех — “Брно”. Пока машина медленно двигалась мимо горящего здания, из нее были всажены в почту десятки пуль. Мы видели только соломенную макушку, которая сотрясалась выше руля в такт пулемету. Это был силуэт белобрысого постреленка — одного из наших парней.
Потом все смолкло. Пламя окутало бoльшую часть постройки, но оттуда никто не выскочил. Мы заняли городок, который родился полвека назад в Западной Жямайтии и знать не знал, что в то же самое время в десяти километрах на свет явился коровий писатель, по-военному названный именем одного далекого великого мужа. И что мы будем поблизости. А когда мы засыплем землей разинутый мертвый рот одного невеликого, но знакомого мужа, я скажу:
— Кое-кто за это заплатит.