Чувство такое, как будто выпало лишних полчасика с любимой девчонкой. Потому что за окнами дождь. Нет, за окнами шпарит солнце, и я оправдываюсь перед сапожником.
— Ведь если подумать, Зигмас, — я говорю, — мы тебе оставляем такую вонь.
Вряд ли он что-нибудь понимает.
— Если подумать, то да, — сам отвечаю вместо него.
И показываю на ведро в углу. Два дня оно там стоит, и никто его не выносит. А в нем — наша вонь, мужская и женская, которой мы все давно перестали стесняться.
— Хорошо посидели, а? — убеждаю себя и других, но ответа не слышу.
Когда кукушка кричит из часов, где ее никогда не бывало, вместе с ней кричит само беспокойство. Ведь вокруг уйма людей, знающих, как им себя вести, если разверзнется ад. С ними-то мы и воюем.
Я всех загоняю обратно, потому что мне беспокойно. Лучше сто раз ошибиться из-за этого мерзкого беспокойства, чем однажды подставить себя и всех, наплевав на предчувствие.
— Все, встаем, — поднимаюсь с места. — Палубяцкас, забери эту вонь, — показываю на ведро. — Если увидишь, что окружают, выплесни. Тогда им конец: задохнутся.
Снова лезем наружу, только в другом порядке. Впереди — Палубяцкас, с нашим “флагом” в руке.
— Как мы условились, Зигмас, — напоминаю. — Если шаги — тссс, а не то бум.
Палубяцкас отходит подальше и обстоятельно, небольшими порциями опорожняет ведро. Пусть никто не поймет, что это — испражнения восьмерых, прячущихся в аду.
— Не то бум, — вторит Зигмас и выжидательно изгибается.
Все равно я должен еще спуститься. Палубяцкас принес мне ведро, и я его ставлю на место.
— Зигмас, говори, только быстро.
Но Зигмас, вместо ответа, хитро зажмуривает глаза и приподнимает одно полушарие тощей задницы, которая для него является нижней конечностью. Потом раскатисто пукает.
Я взлетаю по лестнице.
— Не то бум, — повторяет он с удовольствием. — Не серчай, командир, это шутка. “Дурень”, — шепчу про себя и с грохотом задвигаю крышку.
Сегодня у нас воскресенье, двадцать первое августа.
Идем с Барткусом впереди. Он мне — по плечо. Протирает очки и осторожно их водружает на место. Он смахивает на круглого идиота, вернее — отличника. Правда, когда мы однажды прилично его одели и снарядили в Клайпеду, даже Молочница стала шлепать в ладоши и поглаживать то ли его самого, то ли костюмчик. “Барткус, миленький, — прослезилась она, — к такому я приползла бы и на коленях. Плевать, что война, ты слышишь”.
Но надо же знать Молочницу.
— Я и Барткус — финишная черта, — кричу остальным, отстающим, хотя еще четверть часа назад молчком загонял их в бункер. “Сегодня все как-то не в фокусе, — сказал я тогда вдобавок. — Мы финишная черта, и никто не хочет проигрывать. Знаете, что нас ждет в понедельник, если сегодня действительно воскресенье. Стираное белье и кофе — каждому в отдельную койку. И всем по ведерку”.
— Ведро-то пустое.
— Наполним.
Это наша утренняя зарядка.
Вот Палубяцкасы. Палубяцкас, разменявший четвертый десяток, пышнобро-вый, черноволосый, с ярко-бледным лицом неизлечимо больного, и рядом с ним такая же бледная Палубяцкайте, только без проявлений болезни, младше брата на десять лет. Дальше — Мозура. Огромный, светловолосый, скуластый, — он бежит, будто гонит впереди себя мяч. Оборачивается и замедляет шаг. Он-то не проиграет.
Молочница, поскользнувшись, валится на Каспяравичюса. Поднимается и бежит в нашу сторону, бежит и кричит:
— Молочница не проиграла!
Такая у нас война.
— Я не должен был проиграть, — говорит Каспяравичюс.
Он даже не тормозит у финиша, идет мимо нас. Скоро пригонит повозку. Садимся и ждем у самой опушки. Дальше — только большое поле.
— Скажите, а мыло-то где? — спохватывается Барткус. — Мыло забыли?
— Мыло там, — говорит Молочница.
— Где там?
— У меня, в дырке зашито. Где там?.. Под деревом мыло. Возле запруды.
— Ладно, — он успокаивается. Достает папиросу, закуривает. — Хорошо, что под деревом возле запруды, правда? — оборачивается ко мне.
— Замечательно, — отвечаю я.
Мы ждем и молчим.
Так же сиживал граф. С двенадцатого по пятнадцатый год весной, летом, а иногда и осенью, если не было сильного ветра. До двенадцатого болтался по свету, после пятнадцатого болел. А с двенадцатого по пятнадцатый весной, летом, осенью, а иногда и зимой полюбил так вот сидеть. Иногда приходил один, в другой раз с женой, но всегда приносил с собой кресло. И хороших сигар. Кроме него, никто у нас таких сигар не курил. Кресло раскачивалось в песке, покуда не застревало намертво. Тогда он неподвижно глядел перед собой. Но перед графом тогда возникало море, а перед нами — всего лишь поле.