Молочница будет рядом стоять и кивать:
— Клаус, Юргис, — она загибает пальцы. — Еще этот ваш, который у Стаси. Если заплатят за всех!.. — она мечтательно закрывает глаза. — Я еще столько наделаю. Учтите, что для меня рожать — одно удовольствие.
— Что скажешь? — я задам вопрос Юозасу.
Но он увильнет от ответа.
— Если нравится — пусть рожает. Но рубить сгоряча не годится.
Поэтому мы затаимся еще на три дня, пока силы противника, стянутые к Ватерлоо, не начнут отходить. И тогда в условленный час, в три пополуночи, мы вступим на эти улицы. Нас будет тридцать, местных жителей — полтысячи, а врагов — шестнадцать. В три тридцать по полуночи Палубяцкас приведет четверых детишек Молочницы: близнецов, Юргиса, Клауса.
Она уйдет со своими детьми, и Юргиса, самого младшенького, ей придется нести на руках. И спросит глазами, зачем остаемся. А нам к тому времени будет навеки не до нее. Белобрысый парень с царапнутым пулей носом станет расспрашивать, куда выставлять пулеметы.
У него была ссадина на носу, а на мой вопрос “кто научил?”, он ничего не ответил.
— Как звать? — я тогда спросил.
— Меня совесть грызет, — сказал он.
— Есть из-за чего грызть, — успокоил я. — Только тут семь трупов. А сколько в кузове было.
— Я серьезно, — он усмехнулся. — Станислава, моя жена.
Ничего умного я в ответ не придумал. Сказал только, что она — кто бы она ни была, — вряд ли счастлива, ведь такого ловчилу еще поискать.
— Вы так думаете? — он мне улыбнулся, а с моего лица улыбка сошла надолго.
— Повтори, — попросил я.
— Станислава, моя жена.
Но я просил повторить не это. “Вы так думаете?” — вот что меня в его речи задело. Эти слова тем же тоном мне повторяла дама с картонным лицом.
Тогда в синем доме я отдал родного сына высокому господину с картонным лицом и множеством других недостатков и только одним преимуществом — тем, что он был высокий. А тут стоял молодой человек, который годился мне в сыновья, если бы я начал раньше интересоваться единственной женщиной в нашем доме.
Но это могла быть и не та Станислава. А вопрос “Вы так думаете?” вряд ли может звучать иначе. Этот светловолосый, скорее всего, был мне совсем чужой.
— Передай Станиславе, что ее муж достоин внимания, — сказал я.
— Вы так думаете? — произнес он, и меня опять обступили сомнения.
В это время на подступах к городку заговорили вторые два пулемета.
Я пустил ракету. У меня еще оставались две. Это был знак четверым бойцам, державшим второй перекрестный огонь, что можно уже пропустить колонну. Потому что, судя по выстрелам, там должна была быть колонна грузовиков, битком набитая чужими солдатами. Ту четверку я больше ничем поддержать не мог. Они еще долго стреляли после приказа к отходу. Наверное, им отходить было некуда.
Мимо нас шли пешие, скакали конные, кто-то забрался на грузовик и уехал с песней. Каспяравичюс давно развернул повозку и ждал меня.
Тогда белобрысый сказал:
— Меня он тоже видит совсем нечасто. Но все же чаще, чем вас.
Передо мной, несомненно, стоял человек, о котором мне как-то сказали: “У мальчика должен быть отец”.
— Сколько ей лет? — спросил я, ничего больше не пришло в голову.
— Тридцать пять.
Мысленно я их поставил рядом. Стасе могло уже быть пятьдесят или на год-два меньше, а ему — двадцать, плюс год или два. Между ними был мальчик.
— Ты водишь меня вокруг пальца, — нетвердо сказал я светловолосому.
— Может быть, — мудро ответил он. — Но нам чихать на эти различия.
Мне больше не нравилось то, что он делал с грузовиком и пулеметом “Брно”. Потому что он рисковал не только собой, но и моим ребенком, который любит кричать: “Синее!”.
— Она и меня вырастила, — объяснил белобрысый. — Можно сказать, вот с таких вот лет.
Возраст был показан рукой — от земли до пояса. И это мне тоже не понравилось. Такой рост был у моего сына.
Каспяравичюс постучал мизинцем по запястью левой руки, где он когда-то носил часы. Потом большим пальцем повел назад, себе за спину. Словами это все означало: “Мужики, придите в себя. Начинается мясорубка”.
— Он хоть спит, когда вы со Стасей?.. — спросил я. — Ему еще рано такое слышать.
Светловолосый юноша, отец моего ребенка, вдруг так громко расхохотался, что свет, затеплившийся после боя в нескольких избах, мгновенно потух.
— А Стася вам не сказала? — спросил он, когда я уже отчаялся переждать его хохот. — Как это вам пришло в голову, — удивился он. — Она только на два с половиной моложе мамы, упокой ее, Господи.
— Тебе сколько лет? — будь они прокляты, нам пора было ехать.