Светит солнце, и Молочница говорит:
— Живи я тут — мухи бы не обидела.
Но находит шальное облачко, и она добавляет:
— Только мне понадобится не меньше пяти Украинцев. С одним в таком месте страшно.
Мы стоим и пытаемся угадать, как там в избе — пасмурно или ясно? За пять минут никто из нее не вышел. Даже в окне не мелькнул.
— Барткус с пулеметом туда, где обломанный сук, — я командую окружением этого одинокого дома. — Мозура — к сортиру. Ты, Юозас, обходи вдоль сарая. Мы с Молочницей остаемся здесь. На подготовку — десять минут. Ждите, я выстрелю. Пулемет — только на крайний случай.
Встаю на колени и разгребаю ветки, чтобы нам с Молочницей было ровнее.
— Устраивайся, — ладонью хлопаю по сухому мху справа от себя.
Когда она грудью ложится на этот мох, они становятся неотличимы — ее груди и мшистая почва. Все странно сливается.
Я смотрю на ее часы. Остается девять минут.
— Видишь окно наверху, — я показываю дулом винтовки. — ты целишься только туда. Но стрелять будешь, только когда я скажу: “Молочница, твой черед”.
Она приникает лицом к моему прицелу и долго глядит сквозь него, словно там, наверху, не одно, а десятки окон, и ей важно понять — которое.
— Этот Жямайтис тут не живет, — говорит она, оторвав глаза от прицела. — И, похоже, не жил никогда. Такой высоты трава.
Восемь.
Барткус располагается за указанной веткой.
— Неужели вы думаете, что его кто-нибудь охраняет? — Молочница поражена серьезностью, с какой выполняются мои команды.
— Его следует охранять уже по одной причине, — говорю я.
— По какой?
— По такой, что мы сюда прибыли.
Семь.
Мсье Жювали учил меня ценить неприятеля. Его самого я тогда не оценил.
Шесть.
— Ты делаешь какую-нибудь работу? — спрашиваю, потому что и шесть минут нужно чем-то заполнить. — За которую платят. На почте или вроде того?
— Нa тебе, — она как-то странно ко мне присматривается. — Думаете меня к работе приставить? Но я с вас денег не буду брать.
— Я и не дам, — говорю, чтобы успокоилась. — А то представляешь: ходит к тебе такой, почти я. Сам себе отправляет письма и каждый день забирает. А ты живешь себе с Клаусом. Я, конечно, никогда тебе не скажу “выкинь из головы Клауса”. Разрешу с ним жить, но ты каждое утро делись этой вашей жизнью.
Пять.
— Кто вы такой, что мне разрешаете жить с моим Клаусом? — она не злится, а так — удивляется: кто я такой.
— Получается, выгонишь вон?
Молочница прикусывает губу и пытается сообразить, к чему это я клоню.
— Интересуетесь, кто мне лучше, — говорит она наконец, — вы или мой Клаус?
Четыре.
Каспяравичюс скользит вдоль стены сарая и пробует заглянуть внутрь сквозь щели в досках. Прячься там кто-нибудь, Юозас давно бы учуял. Там нет никого.
— Тогда я ничегошеньки не понимаю, — сдается Молочница. — Если вы от меня ничего не хотите, а я живу себе с Клаусом, тогда на хренa, командир, вам туда соваться?
Подношу палец к губам и делаю знак “Тишина”. Потому что она забыла, где находится и что ее часы отмеряют последние минуты покоя.
— Я хочу, чтобы и мне досталось, — говорю я. — То, что вы делаете с Клаусом.
Она коротко вслушивается в мои слова. Потом отворачивается и говорит:
— Ну и берите, когда будет охота.
Три.
— Не могу, — отвечаю.
— Почему?
— Вы же с Клаусом это не делаете.
Кажется: я могу помутить ей рассудок.
— Я об этом только в газетах читала, — виновато объясняет Молочница.
— Что там пишут?
— Про такую любовь сразу трех людей. Но где это было?.. Где-то на юге, — она показывает рукой на восток. — Потом Клаус порвал газету и сказал, что это разврат.
Две.
— Мне, Молочница, и на пушечный выстрел не нужен твой Клаус, — такое чувство, что кто-то мне надавал по морде вонючей портянкой. — Мне тебя поиметь интересно. Только с одним условием: знать, что ты любишь немца.
— Если бы Клаус вас слышал, — говорит она. — Он бы и вас, как газету… Ведь про такую любовь и в заграницах никто не знает.
За деревенским дощатым сортиром замаячила голова Мозуры. Он беспокойно оглядывался. Ему казалось, что пора начинать, ведь условное время прошло.
— Кто изменяет, Молочница, — говорю я, — двигается иначе, чем тот, кому некого предавать. По-другому молчит, целуется, все не так делает — все намного сильнее, потому что он двигается, молчит, целует и все это время кого-нибудь предает.