— Это вы про Жямайтиса говорите? — она взглядом показывает на избу, в которой я для себя отыскиваю мишень.
— Я говорю про нас и Клауса, — отвечаю. — А газеты про такое не пишут, тут и писать не о чем. Кому придет в голову, что любовь у меня не с Молочницей, а с тем, как она любит Клауса.
Одна.
— Он ведь не просто там, — говорю, имея в виду Жямайтиса, и показываю глазами на ту избу. — Он там со своим страхом, а это гораздо больше. И он не просто смотрит в окно и ходит в сортир. Смотрит в окно, потому что боится. Запереться в сортире — страшно, а выйти оттуда — еще страшнее. Он себя каждым движением выдает, но из этих движений сложена жизнь. Всегда кого-нибудь предаешь. Вот поэтому он движется, гадит и ест намного сильнее, чем я или ты.
Время кончилось.
— Это вы про Жямайтиса говорите? — повторяет вопрос Молочница.
— Это я говорю о нем.
10.
ИЗ ПОКАЗАНИЙ АФАНАСИЯ ДУШАНСКОГО
Я последний раз осмотрел эту комнату, как она выглядит, а выглядела она странно. Но я сам и устроил всю эту странность. Кровать перевернул набок и сделал из нее для Раполаса укрытие. На деревянный пол уложил Федора и велел постреливать изредка. Тогда я спустился вниз и то, что мне увиделось на первом уровне, — стоит нескольких строчек.
Две женщины: старая и молодая, сидели возле того, из-за которого — вся карусель. Одна — в ногах, в изголовье — другая. Если выключить звук, очень благостная картинка, но звук был включен — очень ровный, навязчивый. Без передышки колотил пулемет.
— Марья Петровна, — позвал я. — Марья Петровна, стреляют.
Она кивнула.
— Подстрелят, — я говорю.
И Марья Петровна еще раз кивнула.
Я прижался к стене и двинулся в сторону женщин. Они слушали выстрелы. Я еще не видал людей, чтобы так слушали пули, летящие прямо в них. Я в один прыжок оказался рядом и, схватив их обеих за волосы, сдернул с кровати. Старуха расшиблась, а Марья Петровна повредила нос. Вытекло много крови.
Марья потом поднялась, а старуха так лежать и осталась. У нее в груди была дырка, но кровь была только одна — от Марии, у старой не просочилось ни капельки.
Федору я приказал стрелять. Когда бой перешел на второй этаж, я подполз к окну, высунул ствол револьвера и свой левый глаз и стал понемногу осматриваться. Для начала я обнаружил один пулемет. За ним я разглядел человека и даже его отдельные части тела. Ноги и руки мне были без надобности, а голову я не мог обнаружить. Были сумерки. Я рассчитывал его уложить одним выстрелом.
Есть у меня такой небольшой бинокль, с ним в театр ходят. С ручкой, но ручка была отломана. В этот бинокль я смотрел на Василия со своей вышки. А у него был хороший военный бинокль, и с вышки на том берегу Урала он меня видел лучше. Я его узнавал по тому, как он машет.
Урал — река невеликая, но человек с пулеметом был ближе, чем дальний берег реки. Потому я его и узнал, пускай он и без бинокля. Я выпростал руку и помахал ему. Мне еще показалось, что дохнуло какой-то прохладой. Такая веет от гор, если их не заслоняет Орск.
ИЗ ПОКАЗАНИЙ ВАСИЛИЯ СИНИЦЫНА
У меня терпение лопнуло. Иногда говорят “терпение лопнуло”, хотя человек только слегка выведен из равновесия, сделал что-то не то — и все уже наперебой твердят, будто бы у него терпение лопнуло. А во мне, точно, что-то такое лопнуло. Я четырех классов не кончил, поэтому не могу судить, что может лопнуть внутри человека, когда у него трижды за день отнимают оружие, хотя майор “В., не помню фамилию”, четко сказал: “Не отдавай никому”. Я десять лет был верен данной ему присяге.
Что-то лопнуло, взорвалось, и я четверть часа сидел в чаще леса и пробовал установить — которой части лишился. Щупал руками туловище и гадал, есть ли еще у меня желудок, легкие, печень. Только сердце проявляло видимость жизни, за него мне было спокойно. “Сердце есть”, — понял я.
Тогда я встал и пошел. За четверть часа я вышел из той чащобы. Увидел избу, приблизился к ней и сказал:
— Пулемет.
На меня поглядели глаза и они мне сказали: “Брат, у тебя что-то лопнуло, это снаружи видать”.
— Знаю, — я им ответил.
Эти глаза меня усадили к столу. Дали мне молока. Кроме стола, молока и глаз, я ничего не видел. Там еще были избы, вот и собрался туда целый лес этих глаз, и они смотрели, залечит молоко мою взорванность или нет. Я вытащил револьвер и пульнул в потолок, наверху кто-то крикнул и слетел по лестнице вниз. Так что глаз прибавилось.