— Пулемет, — сказал я и опустил револьвер. На его рукояти были две буквы М.Г. Они не слушали, что я им говорю.
Я там никого не задел. Стрелял много, но не прицельно, позволяя им разбежаться по избам и спокойно обдумать, кто мне одолжит пулемет. Я получил автомат, мне еще показали, как им пользоваться, он был немецкий и отдавал копченостью.
Тогда я вытащил паспорт, и несколько глаз наклонились, чтобы смотреть. Это был паспорт Жямайтиса.
— Лошадь понадобится, — сказал я. — И кто-нибудь, чтобы отвез.
Везли меня те же глаза, что слетели по лестнице вниз после первого моего выстрела. Потому что, когда привезли, я сказал спасибо и влепил им по заднице, а они закричали в точности, как тогда. Это была твердая задница, ну почти мужская, а я надеялся, что она заколышется как вода, но от удара она только сжалась. Я сказал, что оружие завезу.
На избе, против которой я улегся в траву, не было, ясное дело, никакой надписи: дом Жямайтиса Йонаса. Но по глазам, что читали тогда в его паспорте, было отчетливо видно: они понимают, о чем там написано. И не хотят, чтобы я, лопнувший и взорванный весь изнутри, вернулся и снова просил показать дорогу.
Поэтому я лежал в траве прямо против избы Жямайтиса Йонаса. В самой избе не было ничего живого.
Я не знал, сколько мне его ждать. Подожду, я думал, в траве, на ночь пойду в избу, днем на дворе подежурю. Он придет. Человек, который любит коньяк в Париже, должен прийти, если на свете есть такой дом и такой человек, замаравший их общее имя. Люди привязаны к своим именам и фамилиям, и если ты открыто себя опозоришь, с того самого дня зорко следи за передвижениями всех Василиев Синицыных в мире. Ибо они теперь станут главными твоими врагами. И они соберутся, чтобы приговорить тебя.
Я, можно сказать, не стрелял. Только проверил, может стрелять или нет из этой немецкой штуки с мясным душком. Но изба мне ответила выстрелом.
У каждой здешней избы есть оружие, словно тут раньше прошелся майор “В., не помню фамилию”, и поделился своими правдами; но оружие само не стреляет, а хозяина этой избы всего час назад я глазами препроводил в город, — его полутруп увезла телега. Ага, решил я, Йонас Жямайтис, бандитский вожак, которого ты собирался ждать возле этой избы дни напролет, недели и месяцы, сам тебя тут поджидает.
Когда я теперь сравниваю те документы, те описания, которые мне прочитал человек, пришедший от Афанасия, — все, вроде бы, совпадает. День, изба. В одно и то же самое время мы и тот предводитель ублюдков обстреляли избу, были внутри, перед тем оба ехали вдоль реки и даже целились друг по другу, но Афанасий у меня выбил оружие. Как получилось, что ни вожак ублюдков не видел меня, ни я даже краешком глаза не сумел на него посмотреть? Что за двойной этот мир, в котором люди, одолев такой путь, приезжают знакомиться и не находят друг друга? Тогда человек, пришедший от Афанасия, увидал мои внутренние разрывы и ткнул пальцем в числа на самом верху. Дата нашего описания была — 1951. Их описания — 1950. Мы разминулись.
Я только хочу сказать, что на этой земле все возможно. Она столько всего впитала… Опоздаешь на год и можешь потом долго палить в пустоту, а тот, кто тут был год назад, вдруг замрет от боли в плече, или ему ты прострелишь ногу, или насмерть убьешь, а вокруг будут думать — это его болезнь подкосила. Может случиться и так, что под Орском стоишь у себя на вышке и вдруг замечаешь, что кровь идет из ладони. И ты кричишь Афанасию на тот берег Урала, чтобы прикрыл, и показываешь окровавленную ладонь, а он со своим дурацким биноклем думает, что ты ему машешь. Я только хочу сказать, что эта стрельба в пустоту не была бесцельной. Это была необходимая оборона. Кто знает, если бы мы не стреляли… Никто не знает, сколько мы их уложили такими вот выстрелами.
Афанасий махал мне этим своим дурацким биноклем. Он говорит, что рукой, но руку бы я не признал, он махал биноклем.
— Ну, — сплюнул я. — И стоило ради этого переться сюда от Урала?
11.
Женщина со шрамом — ото лба до щеки, он выглядит вроде нитки, которой заштопан глаз… Она, эта женщина, стоит и говорит:
— Ребятки, товарища нет.
Она так могла стоять тридцать лет назад и тогда непременно отстояла бы эти двери, но сейчас Мозура ее отрывает от пола и сажает на кухонный шкаф.
— Стрелять умеешь?! — слышится сверху хриплое бешенство Каспяравичюса. — Я, бля, стрелять умею, — каждую фразу сопровождает его пинок. — Я и стрелять, и бить, баранья ты морда…
Но визг со шкафа перекрывает все его выкрики. Старушка в воздухе перебирает ногами, и шкаф, раскачавшись, падает, — мы едва успеваем отпрянуть в стороны.