Две.
Я все-таки разорил ему праздник, до него доходят мои слова, потому что во взгляде появляется цвет. Такое принято называть: оценивает. Он оценивает не то, что Мозура прячется за сортиром или Барткус — за березовой веткой, его взгляд начинает оценивать прошлое. Он откуда-то с церковного купола смотрит на себя самого и на крест у себя в руках. Но там нету русского на кресте, там распятый Бог без винтовки, и он ни в кого не целится.
— Крест как крест, — отвечает он. — Не всем позволяли его нести, а я нес.
Одна.
— Ну ты засранец, — говорю я. — Верующий, а так поступаешь.
— Легко говорить, — отвечает он.
— Я все вижу правильно, — говорю я. — Стою весь в дерьме и слышу, как меня в первый раз произносят. И никакая сила меня оттуда не выставит. А ты, получается, видеть никогда не умел.
— Глупости, — повторяет он.
— Вы же ехали целых полчаса, — я вспоминаю Сивиллу, Августину и ту вторую “на велике”. И кто их прихлопнул всех трех. — Полчаса. Как ты себя тогда чувствовал? Ты же знал, чтo случится.
— Было ужасно холодно.
— В середине июля? — я уточняю.
— Четырнадцатого, — он называет день.
— Холодно — и все? — я настаиваю.
— И все.
— А руки-ноги закоченели, — говорю я. — Пальцы застыли?
— Не знаю.
— А чувство, что это чужое, не твое тело?.. Как будто видишь со стороны?
— Может, и было.
— Ладно, — я говорю. — Все совпадает. Ты понимал, что делаешь.
Он на меня вопросительно смотрит. Но в это время со стороны сортира щелкает выстрел. Мы так условились. Первым стреляю не я.
— Грудь у вас, как у младенца, — заявляет Наталия (я голый до пояса). Остается только ее впустить, иначе про мою грудь будут знать во всем Фонтенбло.
— Наталия, — говорю без какой-либо интонации. — Я думал, что мы простились.
— Да, — отвечает Наталия и без приглашения входит в мою квартиру, сворачивает на кухню, бросает на стол ридикюль и садится. — С Наталией-парикмахершей вы распростились навеки.
— А есть и другая?
— Та, что ходила к Сене. Наталия-парикмахерша не позволит себе ничего подобного.
Я беру пиджак с вешалки, облачаюсь в него. Стою в дверях кухни.
— Садитесь, — просит она. — Это пока еще Франция, бедный вы мой северянин. Мужчины и женщины могут сидеть друг при друге.
— Слава Богу, еще насижусь, — отвечаю я. — Сутки — до Берлина и потом еще сутки — до Каунаса. Выкинь из головы северян.
— Выкидываю из головы северян. Пусть пропадают со всеми своими холодными чудесами.
Она не снимает курточку. Сидит в шляпке. Всем существом возвещает, что сейчас поднимется и уйдет.
— Наталия…
— Жямайтис, если вы полагаете, будто я пришла для того, чтобы вы мне задрали юбку и как следует…
— Наталия…
— И меня как следует…
— Наталия…
— То вы полагаете правильно… Никогда, вы слышите, никогда меня не заставят стричь северян. Никто. Лучше я постригу обезьяну и с ней пущусь во все тяжкие.
— Прошу прощения, — говорю я. — У меня утром поезд, и я уже долго живу этим поездом.
Она хватает сумочку со стола. Наталия скоро уйдет.
— До Сены меня проводите?
— Нет, — отвечаю я.
— Хочу, чтобы кто-нибудь посторожил, пока я буду медленно опускаться на дно.
— Детка, — говорю я. — Все мужчины тебе подтвердят, что в городе Фонтенбло, на кухне, перед Наталией стоит мерзавец. Перед самой красивой женщиной мира. Позволь мерзавцу уехать.
— Прошу не называть меня деткой.
Единственное слово во всей моей речи произвело на нее впечатление.
— Зажмурьтесь и считайте. До пяти. Я уйду.
Пять.
— Куда ты пойдешь?
— Не знаю.
Четыре, три, два, один…
— Никуда я тебя не пущу. Ты будешь дальше жить-поживать, а я там ломай себе голову, зачем тебя отпустил на дно.
— Никто никогда не станет ломать голову ради цирюльницы. Считайте.
— Наталия.
— Один, Жямайтис, один, вам надо было закрыть глаза. Два. Мне пора уже быть у дверей. Но Жямайтис все еще смотрит.
— Сядь.
— Три. Пора хлопать дверью. Три.
— Сядь на место.
— Четыре. Домчаться до Сены.
— Хватит.
— Пять.
Она стоит передо мной в шляпке, курточке, с ридикюлем так, словно хочет уйти. Хочет, а я удерживаю.
— Наталия, бедная парикмахерша, — говорю я. — Ты хотя бы уверена, что мне это нужно?
— Мне плевать, что вам нужно. Считайте.
Я закрываю глаза. Надеюсь: она уйдет.
— Один.
Срывает с меня пиджак и зажимает ладонью глаза, когда пытаюсь открыть их.
— Два.
Борется с пряжкой на моем ремне. Я помогаю.
— Три.