По стволу сосны кто-то пускает молочные капли. И роняет всю банку.
— Четыре.
Я придерживаю штаны. Она ни на что не претендует, хотя по первому впечатлению готова покуситься на всех. Она назвала тебя чудом.
— Пять.
Самого себя вижу со стороны.
Пулемет умолкает. Когда заговаривает опять, на меня и соседа справа сыплются ветки, сбитые пулями.
— Пригнись, — говорю ему и сам пригибаю ко мху его голову. — Сколько ей, к дьяволу, лет?
— Семьдесят, — Жямайтис поворачивает ко мне лицо. — Еще будет. Следующей весной.
Нам бы надо прийти следующей весной, ибо этим летом Йонас Жямайтис, засранец, лежит возле меня и злорадно скалится. Мать у него еще молодая.
— По зубам получишь, — я грожу этой его улыбке. — Будь там мужик… — говорю. — А на такую рука не поднимется.
Мы сражаемся с большой старой рыбой, которая запуталась в наших сетях. А нам-то нужны только сети. Рыба отдает тиной.
— Командир, может, жахнем и — к чертовой, — слышится от сортира, и мы с Жямайтисом получаем короткую передышку: пулеметные очереди начинают крошить сортир.
— Потерпи, — отвечаю. — Там патронов — всего одна лента. Если она в таком темпе…
Закончить фразу не успеваю, поскольку чувствую за собой что-то живое, и это живое — не Йонас Жямайтис, Мозура, Барткус и я. Еще я чувствую: это что-то прямо пылает нечеловеческой жаждой прикончить кого-то из нас. Но я не чувствую — кого именно, и это приводит в бешенство. Для проверки я резким движением взваливаю на себя тезку-однофамильца и уже из-под него высовываю винтовку.
— Не помешал? — спрашивает Каспяравичюс, видя, как лежу я, сверху Жямайтис Йонас, и оба мы держимся за одну винтовку. Он стоит, подпирая плечом березу, и смотрит, как я сбрасываю с себя второе приросшее тело.
Я выкарабкиваюсь из-под Жямайтиса Йонаса. Но он все равно лежит, боясь шевельнуться.
— Смотри, — Каспяравичюс показывает на окно, в которое старая дура выставила пулемет. Она не прячется, она сидит прямо на пулемете, придавив его собственным телом и вибрируя вместе с ним.
— Барткус, Мозура, едем, — кричу я, и пулемет, расслышав меня, заодно с наездницей оборачивается прямо на нас.
— Подымайся, — вдруг орет Юозас на бывшего моего соседа и, подбежав, поднимает его за горло. — Издали тебя не подстрелят, мы сблизи тебя расстреляем.
Снова я ковыляю за пешей колонной, во главе которой бежит Каспяравичюс и ведет за горло Жямайтиса, словно тот — пес. Я опять отстаю, но их из вида не выпускаю. Хочу видеть, что случится после того, как общие имя-фамилия рухнут в канаву.
— Надо отъехать, — уже у повозки говорит Каспяравичюс. — Надо, чтобы этот бараний лоб услыхал, как в него стреляют. Потому что Сивилла слышала. А тут шум.
Весь шум был от пулемета, который безнадежно строчил на окраине леса.
— Расстреляете? — снова спрашивает Жямайтис.
— Нет, бля, дадим конфет и отпустим домой.
— У нее еще одна лента, — слушает и удивляется Барткус. — Когда ж они кончатся?
Семь пулеметных лент не дают нам покоя.
— Здесь будет в самый раз, — Юозас вдруг тормозит, выбирается из повозки, за горло выволакивает Жямайтиса и толкает того к деревьям. Потом склоняет голову набок и какое-то время всматривается взглядом художника. — Хорошо? — спрашивает меня.
— Отлично, — говорю я.
Жямайтис уже не интересуется, расстреляют его или нет, он ощущает себя частью картины и глядит туда, где сосняк. Ему кажется, что там лучше.
— Так, бля, и стой, — говорит Юозас. — Попробую прямо в висок.
И, будто висок — его единственное уязвимое место, Жямайтис прячет от нас профиль и предъявляет фас.
Вдалеке слышится, как ритмично и быстро кто-то вколачивает очень длинный гвоздь.
— Нет, — говорит Каспяравичюс и опускает винтовку. — Прямо хоть возвращайся и затыкай ствол этой бараньей мордой.
Мы едем в сосняк. Я спрашиваю, далеко ли еще, а Жямайтис Йонас не спрашивает. Мне уже надоело ехать, а ему — нет. Вот наше основное различие.
Потом начинается длинный ряд высоких деревьев, который называется сосняком. И подвода тут останавливается.
— Дерево сам выбирай, — Каспяравичюс за горло вытаскивает Жямайтиса Йонаса и ждет, чтобы тот себе выбрал дерево. — А то станут потом приставать: ты его как собаку… А я не хочу тебя, как собаку. Потому что ты не собака, бля, ты — змея.
Жямайтис ходит от дерева к дереву, а Каспяравичюс водит за ним дулом винтовки. Только Жямайтис замрет — грянет выстрел. Я слежу за ним, он следит за мной, он идет по кругу, я с него глаз не спускаю, и еще его провожают шесть пар глаз, одна из них — сквозь прицел.
На четвертом круге мои глаза устают. Я нахожу для них дальнюю точку.