— Не может быть, — говорю.
— Вы тоже услышали? — спрашивает Молочница.
— Я говорил, там и восьми не будет, — кричит Каспяравичюс, не спуская с мушки измученную ожиданием жертву. — Три, три с половиной. Шум, как из огромной раковины.
И тут Жямайтис вдруг оступается.
Но Юозас в него не стреляет.
— Я Сивиллу обещал отвезти, — говорит он. — А выходит, что вместо нее я привез к морю этого. Ты, кусок дерьма, вставай и иди, а я буду следом. Хочу испытать большую усталость, когда это все, бля, кончится.
— Море спокойно? — я спрашиваю у графа.
— Волнение. Корабли тонут и тонут. Приятно на них смотреть.
— Граф, море спокойно. Вы постоянно к нему приходили, потому что море спокойнее, чем земля. Дайте разок затянуться.
— Детка, ты, наверное, спятил.
В этот вечер на земле снегопад. Кресло вязнет в снегу.
— Расстреляли, — он спрашивает, — Жямайтиса?
— Не ваше, граф, дело. Не вы командовали войной…
— Верно, Жямайтис, не я. А было за что расстреливать?
— Расстреливать было за что.
— Было за что, оказывается… Верно: тогда не я, другие командовали войной.
— Невозможно быть гордыми. Невозможно быть гордыми, если мы безоружны.
— Ты поэтому и трясешь свой гроб?
— Невозможно быть гордыми.
Граф глубоко затягивается.
— Ну и зачем расстреляли Жямайтиса?
— Такое, граф, было время. А вообще, это — не ваше дело.
— Верно, Жямайтис, совсем не мое. Я только встал, когда доиграли, и прекратил борьбу. В тот раз, детка, я победил и к этому больше не возвращался.
Я стукнул ногой о крышку. Черным лакированным башмаком.
— Научите, как не возвращаться, когда остальные все возвращаются. Возвращаются все к тому же самому.
— Гордость, Жямайтис, это тебе не наука. Не давай себя заразить бесконечным чужим возвращением.
Я нащупываю папиросу в кармане и жадно вбираю дым. Закашляться не боюсь, я мертвый. Мне задохнуться не страшно.
— Граф?
— А?
— Никогда вы не жили.
— Жил, даже очень, Жямайтис.
— Вы были сразу мертвый. И поэтому гордый.
— Ты, детка, мелешь всякую ерунду, — он откашливается и сплевывает. — Не сердишься, что плюю на могилу?
— Понимаю, что вам невкусно. Эти ваши девять шагов от кресла к дюнам, мы их сосчитали, они вели нас потом десять лет. Спасибо, что вы так ушли. Хотя и не за что.
Граф выдувает дым и вдыхает воздух со снегом. Пытается раскачать кресло.
— Я никого не собирался вести. Встал и пошел домой. Шаги — это еще не борьба.
— Как там море?
— Спокойно. И никто меня не уверит, что бывает на свете время, в котором нет места гордости. Море бывает бурным, но в дюнах можно курить.
— Это непросто, если лежишь на дне.
— На море тонут суда. Красивые, огромные, сильные. И на земле они тонут.
— Ждать сложа руки?
— Курить в дюнах и ждать.
— Лгать себе, будто ты корабль?
— Лгать себе, что ты капля. А море все еще безмятежно. И ждать достойного ветра.
— И это есть гордость?
— Это есть гордость. Большая вода — всегда гордая.
— А если ты — ветер?
— Ветер определяешь не ты. Ветер определяет время. Твое дело малое. Сберегать гордость и не выхватывать ее у других.
— Скажите что-нибудь. Мои ноги… Не молчите, Жямайтис. Грудь, живот, волосы. Рядом с вами голый живой человек. Протрите глаза, гаубица. Скажите, что я красивая.
— Ты красивая.
Она бьет меня в солнечное сплетение, несильно, но достаточно, чтобы я открыл глаза и от удара приподнял голову. Она садится на мне верхом, берет меня за волосы и прижимает затылком к постели.
— Таким тоном велят: шлюха, одевайся и быстро проваливай.
Ее груди дают мне одну пощечину за другой.
— Я тоже человек, Наталия, — отвечаю я, — и мне больно.
— Вы гаубица, — ее прямо колотит от злости. — Гаубица категории “Б”. Калечит и оставляет жить.
— Нет такой категории, — отвечаю я. — Будь добра, отпусти мои волосы.
Она выпрямляется, приподнимает ягодицы и остается на четвереньках над моим животом. По внутренней стороне бедра ко мне возвращается то, что уже побывало в ней. Она не спешит вытираться, видит, куда я смотрю. По стволу скатываются капли.
— Не переживайте, Жямайтис, вы своему чуду не изменили. Я бы сразу почуяла, — она грустно смеется. — Там есть устройство, — она гладит волосы, змеящиеся у нее между ног, как будто хочет их выпрямить. — Ноль не был превышен ни по Цельсию, ни по Фарен, — она запинается и склоняет голову. — Пять франков я вам верну, — ее волосы падают мне на грудь, она прячет лицо от меня, из нее падают теплые капли. — Бедная парикмахерша Наталия испортила вам всю прическу.