Но Каспяравичюс, кажется, успешно его перешел, не увяз, ни разу не оступился.
Когда хочу побыть графом, иду и сижу вот здесь. Но он приходил, чтобы ощутить себя крайним. Крайний человек в государстве — берегущий его от моря. А у меня желание — побыть рядовым. Прихожу сюда, к этому полю, чтобы лично проверить, как меня бережет страна.
Граф еще учинял громовые концерты, в назидание морю. И мы иногда устраиваем концерты. Горланим какую-нибудь простецкую песню нестройными голосами. Но для этого необходима буря. Чтобы гремело, трещало, выворачивало деревья, — словом, в гуле стихии не было пауз. Тогда у себя в подземелье смело можешь орать во все горло.
Граф — тот человек, из-за которого все началось. Человек, который не уберег сограждан от моря. Природа возвысилась над людьми.
Это было в пятнадцатом, летом, после обеда, в один из рядовых дней рождения графа. Когда оркестр объявил, в чью честь исполняется Моцарт. Просто сидели в шаге от моря, перебирали свои партитуры и объявили: “Моцарт — в честь графа”. И о море — ни слова.
Мне было шесть. Я видел море, оркестр, семью графа, бревно и Каспяравичюса. И Елену — девочку в пляжном костюме, под которым еще нечего было прятать.
Она выводила круги на песке. Только это она и умела. Большим пальцем ноги обводить вокруг себя линию — ее личное изобретение. Одна нога неподвижна, а другая — как циркуль. Это она — Елена.
И все это граф не сберег. Сделал одну-единственную ошибку, был слишком в себе уверен. Поэтому я теперь прихожу на побывку к этому полю: хочу исключить такую ошибку.
Юозас Каспяравичюс, который уже возвращается к нам с подводой, был тогда малолетный сопляк с неприкрытым задом и передом. Там он залез на бревно, выброшенное морем. Долго водил руками по сторонам, пока не грохнулся носом в болотце, намытое штормом. Вскочил — и опять на бревно, и опять руки в стороны, и опять — мордой в песок. Как будто он мог вместе с той лужицей просочиться сюда — в двадцать первое августа пятидесятого года. Там исчезнуть и вынырнуть здесь, на широком поле, идти по которому много проще, чем по воде.
— Что слыхать? — говорю.
— Стрельба, — с важным видом отзывается Каспяравичюс. — И какая-то корейская ругань. Представляете, так спокойно, что слышно войну в Корее.
— А о чем ругаются? — забирается в телегу Молочница.
— Про тебя ни слова.
— Про Молочницу что они могут: хорошо или ничего, — она устраивается посередине, лицом к Каспяравичюсу.
— Вот поэтому — ничего… Ты дала хоть одному узкоглазому разобраться, чем хороша Молочница?
— Корейцу не дам, — она застегивает рубашку, как будто те, что воюют в Корее, могут ее разглядеть. — Говорят, они никуда не годные.
— Кто это говорит? — Каспяравичюс машет кнутом. — В Корею? — оборачивается ко мне.
Барткус с Мозурой устраиваются по левому борту, Палубяцкасы — по правому. Я сажусь на корме.
— В Корею, — отвечаю Каспяравичюсу, — если там есть запруда и под деревом припрятано мыло.
— Там война как война, — он снова стегает коня, и тот пускается вскачь. — В Корею? — все повторяет Юозас.
— Да, — отвечаю. — В Корею.
Мы едем купаться в речке.
К одному тележному колесу кто-то приколотил мотоциклетную шину.
— Красавец, — Молочница восхищается кем-то там, впереди.
— Конь, что ли? — спрашиваю.
— Точно.
— Нехолощеный, — отвечаю ей.
— Нехолощеный, — зачарованно повторяет она.
Что-то еще она говорит, только я не слышу.
— Не расслышал, — я говорю.
— Мужик — хорошо, когда холостой, а патрон? — для меня повторяет.
— Не ори, — просит Барткус.
Но это еще сильней распаляет Молочницу.
— Хо-ло-стой! — она встает и скандирует.
— Крепкая баба, — говорит Каспяравичюс.
Это значит: “Сможет за всех постоять, если вдруг припрет”.
— Пускай все эти крепкие соберутся после войны и тогда дерут глотки, — отвечает Барткус.
После этого Молочница меняет пластинку.
— Хрен верстой! — выкликает она теперь, а что мы ей можем сделать. — Попался бы холостой вот с таким бы хреном, — тыкает пальцем в коня.
Ничего мы не можем.
Потом она падает в сено на дно телеги.
— А вы? — смотрит мне прямо в глаза.
— Я? — дожидаюсь ее вопроса.
— Возле реки для меня разденетесь?
Она кукушка, разбазарившая детей, и лает она, как последняя уличная собака, и носит вымя на зависть любой корове. Слова у нее простые и грязные, через них передается зараза. Хорошо спросила: разденусь я или нет. Как будто мы не сидим каждый день на одном и том же ведре друг при друге.