Она вжимается в мою грудь и всхлипывает, пытается перестать, но не может, и я понемногу таю во всей этой влаге, ее и своей, вернувшейся из нее.
— Не изменили, не изменили, — ее кулачки стучат в мои плечи. — Вы даже изменять не умеете.
— Будем спать, Наталия, — я отвожу от себя ее заплаканное лицо. — Обнимемся и уснем. А утром…
— Что будет утром?
— Утром — мой поезд: Фонтенбло–Париж.
Надув губу, она глядит на меня и поводит медленно головой.
— Я с вами спать не буду. Вы меня задушите, хотя ничего это не изменит. По глазам вижу: задушите.
Опускаю глаза и веду ими от ее лица по груди, животу, паху — к той влаге, которая сделала поворот и не стала возвращаться в меня, а теперь медленно приминает пушок на ее ногах и крадется к ее коленям.
— Удивляюсь, Жямайтис, как это можно — предать и при этом не изменить. Быть у меня внутри — и при этом не быть. Вы там не были, Жямайтис, признайтесь, что вы там не были. У нас ничегошеньки не получилось.
— Спать, — повторяю тихонько и укутываю ее в одеяло.
— Я ничего не испортила? Я не повредила вашему чуду?
— Спи, — отвечаю. — Чудо, наверное, тоже спит.
Она вытягивается, поворачивается набок, и ее ушами я слышу, как спокойно и ровно бьет мое сердце.
— Если позволите, я приду.
Не понимаю, но киваю на всякий случай.
— Приду, когда будете старые, — говорит Наталия, бедная парикмахерша. — Посмотреть на вас с вашим чудом. Повредила я что-нибудь или нет.
Я пришел к ней в больницу.
Она спала. Я поставил тюльпан в трехлитровую банку.
— Запах, — я сказал, наклонившись над ней. — Елена, когда ты спишь, вокруг всегда этот невыносимый запах.
В палату проникли сестры. Зачем-то у них носилки. Кто-то из женщин умер, сообразил я. Мужчины умирают в боях. Женщины — когда вздумается.
— Тебе всегда удается заснуть, когда всем остальным не спится, — я шептал, наклонившись над ней. — Ты наша главная соня.
Сестры открыли ей ноги.
— Пульс не там, — сказал я и приподнял ее запястье. — Вы не там ищите, надо здесь.
Они сложили ей ноги. И связали веревкой.
— Здесь, — я опять показал ее кисть. — Замечательный пульс. Жгута никакого не надо.
Они переложили ее на носилки. Женщины умирают, когда им вздумается. Значит ли это, что две сестрички могут, когда захотят, уносить Елену?
— Вот он, пульс, — я все держу ее за руку. — У самых здоровых такого нет.
Она меня не услышала.
Я оглядел остальных пациенток. Одна из них должна была умереть. Простая ошибка. Но все упрямятся и живут.
— Ошибка, — сказал я сестрам, отпуская руку Елены. — Истории болезней надо читать.
Но все остальные женщины не признали ошибку, палата смертниц сговорилась против меня и Елены. Шесть покойниц, вытаращив глаза, цеплялись за жизнь и позволили мою жену унести.
“А как же груди? — я почти закричал вдогонку. — Они ведь завещаны. На Елисейских полях. Хотя бы одна из вас там искала стерню?”
— Женщины, — вымаливал я, сидя на опустевшей постели Елены. — Признавайтесь.
Ни одна не призналась.
12.
ЕЛЕНА
— Все-таки до чего ж ты слепой, — напоследок сказал отец.
Был третий час пополуночи. Тридцать второй поменялся на тридцать третий. Мы не были склонны по-особому праздновать это событие. Мы погасили свечи и разошлись по своим комнатам.
— Тридцать третий, — сказал я Елене, когда ее встретил утром, потому что она ушла спать еще до полуночи. — Первый раз иду чистить зубы в этом году.
Она ответила: — Да.
В последнее время она, мне казалось, совсем поглупела. Я думал, вдруг тридцать третий как-то приведет ее в норму, но когда она мне ответила “да”, я понял, что прошлое никуда не делось.
— Нет, — сказал я, чтобы ее позлить.
— Нет? — странно скривилась она.
И я, мысленно сплюнув, пошел чистить зубы.
— Граф здесь? — спросил я, войдя во дворец.
Был полдень, но недавнее торжество еще не полностью выветрилось.
— Обрезает розы в теплице, — ответила мне служанка, симпатичная светловолосая девушка в переднике с вышитой картой какого-то города.
— Париж? — спросил я.
— Рига, — ответила мне она. — Даугава, — она провела рукой по рисунку. — Здесь, вот, дорога на Вентспилс, — и, распаляя меня, повела пальцем далеко за границы передника.
Дорога на этот Вентспилс проходила как раз между ее грудей.
— Холмистая твоя Рига, — сказал я. — Как его настроение?
— Встал с трудом, — ответила мне она. — Но после завтрака тихонько подкрался и шлепнул меня вон тут.