— А то, — я ответил. — Что я даже не знаю, как ее звать. Мало ли, что придумают. Может, она сама и болтает.
— Ты ее любишь? — вдруг спросила Елена.
Она не остановилась, даже на меня не взглянула. Смотрела на тропку.
— Я ее просто не знаю, — очень медленно и отчетливо я произнес последнее слово. — Как можно любить того, кого совершенно не знаешь. Конечно, теоретически можно влюбиться в кого угодно…
— А говоришь о ней всю дорогу, — перебила она меня.
— Не я говорю. Наш отец, вот он — говорит. Граф — все какими-то экивоками. Каспяравичюс говорит, что она никуда не уедет. А я даже не знаю, откуда она взялась.
— Каспяравичюс? — повторила она.
— Курили мы с ним.
— Это я никуда не уеду, — замерев, сказала она и посмотрела мне на ботинки. — Это я такое сказала. А она… она бы, наверно, уехала.
В это время мы подошли к сыроварне. Я отпер двери своим ключом, и мы вошли внутрь.
— Когда ты опять уедешь? — спросила она и осталась стоять, хотя я придвинул стул.
— Через шесть дней, — сказал я. — Хотя кто-то распускает слух, будто я насовсем вернулся.
— Я распускаю, — сказала она, села и стала распутывать заледенелые шнурочки ботинка на правой ноге. — Потри, — попросила она, разувшись. — Затекла. Башмаки новые, жмут немного.
Елена положила ногу мне на колени, я стянул чулок и стал разминать стопу. Я смотрел на эту босую ногу и вдруг понял, что Елена — женщина и у нее какие-то чувства, о которых я никогда не спрашивал.
— Что это? — спросил я, прижимаясь носом к пальцам ее ноги.
— Духи.
— Какие духи?
— Хорошие, — объяснила она, только не объяснила, при чем тут ноги.
— Ты с вечера знала, что дашь мне размять занемевшую ногу?
— Уже отнемела, — сказала она и забрала свою ногу.
В тот день я еще раз прошелся до сыроварни. До сыроварни и назад — до дворца.
— Граф спит, — ответили мне во дворце. — Кроме того, он в расстройстве.
— А ты?
— Я в порядке, — ответила мне блондинка, уже снявшая план города Риги. — Я-то всегда в порядке.
— Я могу тебя немного расстроить?
Приглашение прогуляться она приняла с удовольствием. Она жаловалась, что боится мужчин, которые проявляют нежность.
— К морю? — спросила она.
— Нет, — сказал я. — До молочницы — и сразу обратно.
Это ей тоже понравилось.
— О чем вы меня хотите расстраивать? — спросила она по дороге.
— О нас, — объяснил я.
— Но мы совсем незнакомы.
— Вот и заруби это на носу, — сказал я.
Но любая грубость только поднимала ей настроение, вот она и сказала:
— Хорошо.
Я знал, почему веду ее к сыроварне — и сразу обратно. Но не имел ни малейшего представления, как сообщить ей об этом.
— Я Йонас Жямайтис, — сказал я. — Здесь — мой отец, сестра и все остальное, но сам я редко сюда заезжаю.
Я умолк, потому что мы подошли к пруду, она соскочила на заснеженный лед, и только я ее видел. Вышла на другой берег.
— Слышу, — крикнула мне оттуда.
Но я ее вел не кататься по льду, а только испортить ей настроение по дороге до сыроварни. Поэтому я обогнул пруд, и дальше мы пошли рядом.
— Это я и хотел сказать, — выдохнул я, стараясь ее не обидеть, потому что обиды только улучшали ей настроение, которое я обещал испортить. — Что вы и я — невозможная партия.
Мы подошли к сыроварне. Я зазвенел ключами, но она сказала:
— Внутрь не пойду.
И мы повернули идти назад. Я — по ее следам, она — по моим.
— Это ваше такое занятие? — спросила светлая девушка из дворца.
— Ты о чем?
— Ходить к незнакомым женщинам и говорить, что они вам — не пара.
— Я военный, — ответил я. — И пока не выучился, другого занятия нет.
У дворца мы простились. Я понял, что эта девушка, обладательница кусочка дороги на Вентспилс, ничего общего не имеет со слухами о моей женитьбе.
— Вы ко мне? — спросила она на другое утро.
— К графу, — ответил я и вдруг покраснел.
— Только-только ушел кататься, — она была без своего фартука. — Небось, и лыжи еще не надел.
Я побежал в указанное мне место, но увидел только лыжню. Самого графа я нашел по этой лыжне, он стоял в дюнах.
— Сигары забыл, — это он так со мной поздоровался. Я вытащил пачку смявшихся папирос, и это его обрадовало. Он сказал:
— Ты мне море слушать мешаешь.
Я удивился:
— Да я рта не раскрыл.
— Зато у тебя между ног так вопит, — он громко расхохотался. — Уши вянут, — и спросил: — Что тебе нужно, выкладывай.