И я ему выложил всю героическую историю Берлинского офицерского училища. Потом достал и показал письмо с приглашением туда поступить.
— Только содержания они не дают, — объяснил я. — А дорогу и общежитие обеспечивают.
Граф снял перчатки и долго держал в пальцах письмо.
— Там такое творится, — он поглядел на меня. — Даже сегодня по радио говорили: на выборах победят социалы.
— Но я ведь не за политикой еду, — ответил я.
— А кто тебя знает, — он возвратил мне письмо. — Кроме того, один пункт не годится.
— Который?
— Что курсы длятся три года. Ей столько не выдержать.
Четвертого января я опять пришел во дворец.
— Вы сегодня к кому? — спросили меня. — Граф, похоже, не в настроении.
— Это я ему вчера насолил. Объяснил, что он для меня — не партия.
— Это правда, — улыбнулась дворцовая девушка и прикрыла шваброй дорогу на Вентспилс.
Она была в том переднике.
— Я для чего пришел, — сказал я. — Вам, наверное, странным покажется. Но я решил с Ней встретиться.
Еще непонятнее было, зачем я докладываю об этом.
— Это с какой-то девушкой из разговоров? — прямо спросила служанка.
— С той самой, — ответил я и назвал место и время, где захочу ее видеть. — Если только вы мне поможете… — попросил я.
— Но я с ней почти незнакома, — ответила девушка и пальцем поправила старую Ригу.
Сыроварня уже работала в полную мощь, поэтому отец не обедал с нами.
— Ты должна мне помочь, — сказал я Елене. — Я все хорошо взвесил.
— И что? — спросила она с полным ртом.
— Хочу увидеть Ее.
Она все выплюнула в тарелку.
— Зачем?
— Чтобы окончательно выяснить, как нам обоим жить дальше.
В семь вечера, под всеми небесными звездами, я пришел в условное место.
— Йонас, — позвали меня.
Это был самый край дворцового парка. Там была вкопана старенькая скамейка и росло тропическое деревцо. Но я не могу похвалиться, что разбираюсь в деревьях.
— Юозас, дружище, — ответил я Каспяравичюсу. — Ты завтра приходи покурить, а сегодня лучше уйди.
— Так ты мне морду набить пришел? — я угрожающе засмеялся.
— Я только спросить пришел, — тихо ответил Юозас. — Зачем ты, баранья твоя голова, их отправил друг к другу?
Я шел домой в настроении — хуже некуда.
— Та подходит и говорит: “Я вас искала”, а Елена в ответ: “А я — вас”, — торопился высказать Каспяравичюс, потому что знал: не успеет. — “У меня для вас сообщение”, — это Елена, а та: “А для вас — приглашение”. — “Отправляйтесь, — она говорит, — к инжирному дереву”. И та повторяет: “К инжирному”. — “И сколько тут этих инжиров?” — спрашивает Елена, и та баранья душа не может ответить, потому что инжир тут один.
Мы стояли против калитки, за которой виднелся мой двор.
— Еще покурим? — предложил он.
— Кури один, — ответил я, и он меня задержал прямо в калитке.
— А как ты сам представлял? — спросил он. — Что обе придут или что одна какая-то не придет?
— Я по-другому все представлял, — ответил я. — Что третья, а не одна из двух. А никто не пришел — ни они, ни та третья.
— Я пришел, — он меня успокоил.
Дoма в тот вечер мы с Еленой не встретились. Я слыхал ее голос, шаги, но нам, по счастью, удалось разминуться и этим спасти друг друга.
Я наутро уехал. После приезда в Каунас я неделю чувствовал себя гадко. Как будто в том парке под фиговым деревом я кого-то похоронил. Потом это все прошло, началась нормальная жизнь, но на расспросы о доме я больше не отвечал: “У меня сыроварня, отец и сестра”.
— Есть отец, — объяснял я. — Но мы видимся редко.
Так вот и получилось с моим образованием за границей. Оно отодвинулось на пять лет. И премудростям артиллерии меня обучал не какой-то прокисший herr немец, а француз мсье Жювали.
В сентябре произошло большое несчастье. В мою школу в Каунасе поступил Юозас. Я теперь каждый вечер встречал его в общежитии и слышал: “Может, закурим?”
Думаю, он в эту школу пошел ради таких перекуров. Страсть к авиации разгорелась позже.
Но к Рождеству тридцать третьего, спустя целый год, не нашлось ни одной серьезной причины не ехать домой.
С отцом я поздоровался обыкновенно, как полагается. Поднял его над полом, а он велел поставить на место. А вот что делать с Еленой, не было никакого понятия. Раньше я только разминался с отцом, а разряжался на ней, носил ее по всем комнатам и кричал:
— Сливочная сестренка!
Кровной связи ведь не было.
Я пришел к графу и все ждал, когда он отпустит одну из своих шуточек. Но он спросил:
— Что со стипендией? Дам, раз такое дело.