И я загрустил, но вовсе не потому, что в берлинском училище прекратили прием иностранцев. Мне вдруг показалось, что граф меня хочет спровадить.
— Винегрет — на холоде, второе немножечко подогрей и папке много пить не давай, — диктовала Елена последним вечером тридцать третьего, а сама пахла так, как в начале года пахла ее нога. — Вернусь, чтобы уже храпели.
Поначалу я ждал Елену небрежно, будто и вовсе не ждал, лишь бы явилась вовремя. Затем я ждал раздраженно, допил ликер, которого не осилил отец. Потом я уже весь трепетал от злости, и когда наконец услышал ее, сам себе прошептал: “Подумаешь!” Но и тогда не дождался, потому что она еще добрых пятнадцать минут простояла за дверью. Оттуда ко мне доносилось мерзостное шушуканье. Я тогда лег. А она разулась, подошла к постели отца и подоткнула простыню, одеяло. Ко мне она не приблизилась. Потом я слушал, как она в своей комнате сняла кофточку, юбку, чулки, расстегнула лифчик и перебросила его через спинку лакированного соснового стула. Сколько раз я на нем сидел. Она осталась без ничего и принялась надевать пижаму.
К завтраку Елена не встала, в обед светилась от радости. И от этого нам с отцом было немного неловко. Потому что мы ни малейшего отношения не имели к ее новой радости.
— Будут гости, — сообщила она. — Поэтому оба побрейтесь.
Отец стал бриться, а я решил: обойдусь.
В шесть пришла некровная сестрица Елены. А с ней два родных кровных брата, один из которых бывшей дворцовой девушке заделал большой живот, а другой, надо думать, был не прочь то же самое проделать с Еленой. Это мы перед ними должны были бриться.
— Йонас Жямайтис, — сказал я эти двоим ребятам. — У меня тут сыродельня, отец и сестра. Но я приезжаю редко.
Второго января я собирался уехать. Пришел Каспяравичюс со своим чемоданом, спросил у Елены, где я, потому что обоим пора на поезд. Она ему меня показала.
— Расцелуй от меня весь Каунас, — велела она и, наскоро пожав руку, поспешила к парковому инжиру. Они привыкли встречаться там. Два брата — по крови и две сестры — по ошибке. Это моя ошибка.
— Я никак не могу, — сказал я Каспяравичюсу. — Ты один поезжай. У меня тут с графом дела.
— Прогуляемся, — велел я Елене.
Был третий день января, и они не встречались возле инжира.
— Тридцать третий тебе оказался на пользу, — сказал я. — Ты теперь — другой человек.
— Другой человек, — согласилась Елена.
— А тогда с фиговым деревом вышла путаница, — объяснил я. — Ты поняла по-своему, твоя подруга — иначе, а я думал совсем третье.
— А что ты думал? — спросила она, но шаг замедлять не стала.
— Я не подумал, — ответил я. — Что между нами что-то возможно…
Яснее признаться, что мы поменялись местами, было нельзя.
— Я в этом году не могу, — сказала она. — Не сердись.
Дальше началось море, и мы занимались его делами. Смотрели на горизонт, совали пальцы в прибой и решали, когда он холоднее: сейчас или год назад. Мне казалось так, а Елене иначе. А вода была та же самая.
— И давно вы с этими братьями? — спросил я, обдувая пальцы.
— Она давно. А у меня — только теперь началось.
Не знаю, чем Елене так приглянулся тот разговор. Мне только одно и понравилось, что мы так близко стояли.
— А я их терпеть не могу, — сказал я. — Они еще, вот увидишь, сколько бед натворят.
— А мне они кажутся даже очень, — отвечала она. — Отпусти. Вот они идут.
Троица глядела с дюны куда-то поверх наших голов. Мы стояли прижавшись, как кровный муж и кровная жена. А они на дюне выглядели как женщина с двумя охранниками, стерегущими круглый живот.
Но Елена решила разрушить всю композицию и примкнуть к созерцателям. Я отпустил ее только, когда она трижды ударила меня по лицу. Раз, два и три.
— Не разоряй мою жизнь, — сказала она после третьего раза.
— Но что-нибудь я тут обязательно разорю, — сказал я. — Дальше такого не будет.
Отец спал, я дремал, когда она вернулась и пошла в свою комнату переодеться в пижаму. Я встал с кровати, вышел далеко за калитку и сказал в темноту:
— Эй!
Мне никто ничего не ответил, но шаги, которые удалялись во тьме, затихли и подождали меня. Я подоспел бегом.
— Эй, — повторил я. — Учти, ты ей — не партия.
— А кто ты такой? — спросили меня.
Конечно, имелись в виду не имя-фамилия и право так говорить.
— Брат, — твердо ответил я.
— Ты никто, — твердо постановил он.
Это был один из тех братьев. Он свысока изучал меня, будто хотел что-то мелкое различить в снегу, но слышал только скрипучий голос. Он был крепко сложен, и я понял, что наказать его не сумею.
— Никто? — повторил я грустно.