Она не поняла, что я сказал.
— Он здорово там нагадил, внутри, — я имел в виду то ли брата, то ли эту ее взрывчатку. — Но не настолько, чтобы мы не смогли все вычистить.
— Нагадил, — согласилась она.
Когда я расстегнул первую пуговицу, она ее сразу же застегнула и отвела мои руки.
— Успокойся, — сказала она. — Туда больше никто не войдет, — и, когда я согласно кивнул, прибавила: — И ты не войдешь.
— Кто мы теперь? — спросил я. — Снова как раньше? Я тебе — брат, а ты мне — сестра?
— Даже не знаю, — сказала Елена. — Мы теперь очень редко видимся.
Рождество тридцать пятого я должен был праздновать в Каунасе. Саломея — так звали мою нареченную. Свадьбу назначили на весну, и теперь наступала пора самых больших испытаний. Мне предлагали в жены не девушку, а почтенный швейцарский хронометр.
Отмечать Новый год поехали к моему отцу.
Стол уже был накрыт, но Саломея привезла два больших чемодана, один из которых держала в руке. Она думала их поставить в нашей комнате, а той комнаты попросту не было.
— Так вы, значит, не та Бачинскайте2? — спросила Елена.
— Я Бочинскайте, — объяснила ей Саломея. — Бо.
— Но читали? Нерис, — объяснила Елена. — Новая поэтесса. Книгу выпустила в прошлом году.
— И не первую, — добавила моя будущая жена. — Но я — Бо. А она — Ба. Бантик.
— Бабушка, — прибавила моя неродная сестра.
— Да, — согласилась вторая. — Кроме того, я моложе.
— Баржа, — еще назвала сестра.
Я подумал: чего ожидать от года, который так начался?
О поэзии мне больше слышать не приходилось. Правда, было одно малое происшествие, не стоящее внимания. Ночевали мы у одних людей. Молочница, Барткус и я. В усадьбе, если не ошибаюсь, у Мартинайтисов. Их ребенок скакал у меня на коленях.
— А что ты еще умеешь? — спросили мои затекшие ноги.
— Петь умею, вязать, куковать, — назвал он все, что умеет.
— Кто ты по имени?
— Марцюс.
Это был сорок шестой-седьмой год.
— На самом деле ты Марчюс, по малолетству выговорить не можешь.
— Я Марцюс и все могу выговорить, — твердо ответил ребенок.
— А вязать — не мужское дело.
— Зато я умею стихи сочинять.
— Хрена ты, малый, умеешь, — я его снял с колен. — Стихи он умеет… Марчюс.
— Умею, — он разозлился. — Марцелиюс, а не Марчюс. Петь умею, вязать, рисовать, врать, стирать, куковать, — перечислил все, что умеет.
— Кукутис, — отрезал я, наблюдая мальчишку. — Называть — это тебе не стихи сочинять.
— Кто спорит — тот чепуху порет, — ответил он, помолчав. — У того умишко как серая мышка. Шажок в горшок — тут ей и крышка. А кто обзывает — тот не зевает, — и так продолжалось довольно долго.
Больше мы с ним не видались.
— Хватит, — сказал я, когда опустела рюмка. — Обе — мыться и спать. Отец давно уже пятый сон видит.
Когда Саломея влезала в ночную рубашку, я слушал пижаму Елены. Снова шуршит по-старому, думал я.
Возле ванной они еще встретились.
— А вы Шиллера почитайте, — сказала одна, но я не различал голосов.
— Почитаю, а как же, — отвечала другая, неважно кто.
Утром отец приготовил баню. Я подумал: Елена останется в проигрыше. Она избрала патроны не своего калибра. Потому что одно дело — бросаться словами, а другое — собственным телом. Саломее — не было равных.
Баня была не топлена добрых пятнадцать лет. Я и себя-то в ней плохо помню.
К полудню первого января мы едва успели вынести хлам и слегка ее вычистить. Когда мы втроем обедали, оттуда слышались выстрелы. Так рвался на воздух мусор, скопившийся в дымоходе.
А после случилось то, чего я больше всего боялся. Я только ошибся, думая, будто первый удар нанесет Елена.
— Мне прятаться не от кого, — только вышел отец, заявила нам Саломея и отбросила простыню. — А вы сами решайте.
Ей было бы странно скрывать наготу от женщины и будущего супруга.
— Мне простыня не мешает, — сказала Елена, я смотрел на нее и ждал.
— Я тоже не собираюсь хвалиться своими достоинствами, — в этом вопросе мы были с ней заодно.
И Саломея как-то от нас отделилась. Выстрелила своей наготой, наверное, слишком рано.
— Вы чем-нибудь смазываете руки? Они у вас в трещинах, — Саломея еще подчеркнула свое превосходство. — У меня есть крем, если вы хотите.
— У меня только в этом году… — ответила ей Елена, пряча ладони. — Год назад ничего не было. И через год — не будет.
Ага, подумал я, Елена уходит на год в подполье.
Второго января Саломея уехала как победительница. Седьмого я должен был к ней вернуться. А восьмого идти на работу.