— Она выйдет когда-нибудь или нет? — я спросил про Елену, глядя на дверь ее комнаты.
— А вы договаривались? — удивился отец.
И тогда в дверях показалась знакомая физиономия. Это был графский шофер.
Но стоял он в дверях, которые принадлежали Елене.
Отец разглядел выражение на моем лице, потому не замедлил с ответом.
— Квартирант, — сказал он.
— Где это он квартирует? — спросил я.
— А что у тебя за тон? — строго ответил отец.
Все в моем мире распалось. Графский BMW теперь часто стоял возле нашей калитки. Елена, чье место досталось этому BMW, проживала у братьев. Там же располагалась бывшая девушка из дворца. Божья коровка сменила Ригу. А всеобщий распад — мирную и сытную жизнь. И когда Елена, запив рождественскую облатку фальшивым маковым молочком из поддельного хрусталя, собралась уходить, я решил идти с ней.
Когда мы вдвоем вошли в комнату, где она жила и меняла суднo под обездвиженным братом, тот уже крепко спал.
— А сама где спишь? — спросил я.
Тут была единственная постель, на которой валялось это полено.
Она ответила:
— Это как рядом с тобой лежало бы срубленное дерево.
Я проснулся, вдруг ощутив чей-то изучающий взгляд.
— С добрым утром, — ответил я этому взгляду.
А он не ответил. Лежал на спине, повернувши ко мне лицо. Это был искалеченный брат.
— А он говорит? — я спросил у Елены, когда, после долгих блужданий под одеялом, я нашел ее тело.
— Не со всеми, — сказала она.
Мы были голые. Я сначала потрогал ее живот, потом — свой и тогда вспомнил, что наши два живота этой ночью прижимались друг к другу. Это была наша первая ночь. Такое медовое утро.
Но оправдываться не было смысла. Я лежал в постели с Еленой, а рядом — обрубок упавшего дерева.
И еще — мы никуда не могли уехать, пока двадцать шестого числа не вернулась наша блондинка с двумя светловолосыми малышами и этим своим габаритным мужем — вторым неотесанным чурбаком.
На станцию в черном стареньком BMW нас доставил сапожник Зигмас. Такой, каким он был до войны. Все называли его Сигизмундом.
— Вот он каков, мой Каунас, — сказал я Елене. — Если подумать, не такой уж хилый.
— Здесь так принято? — спросила она, когда я снял с нее зеленую шубку, поспешил стянуть кофточку, блузку, и она оказалась в одном белье и зимних ботинках. — И на кого я теперь похожа?
С подушки мне были видны ее волосы, шея, потом длинная нагая спина, завершающаяся двумя голыми полусферами, сморщенными постелью. Но, если глядеть на это из-под кровати, будет видна только пара ног, обутых в зимние боты.
Мы должны были переждать этот чуждый год, которому оставались считанные деньки. Двадцать седьмого мы валялись в постели, но не касались друг друга. Двадцать восьмого пошли в кино. Двадцать девятого все окутал туман, и мы в окне ничего не увидели. А тридцатого, когда туман разошелся, за окном кто-то меня позвал.
— Я увидела свет в окне, — объяснила Саломея, когда вошла. — Крем помог, — сказала она, поглядев на Еленины руки. — А Шиллер — пустое место.
— Возможно, — ответила ей Елена.
Потом наступила долгая, беспокойная тишина.
— А вы оставайтесь, — вдруг сказала Елена. — Кто его знает, — она взглядом показала меня. — К кому он теперь подкатится.
— Если вам нужен совет, — ответила Саломея. — Я в нем хорошо разбираюсь. Довольно простое устройство.
— Но забавное, — подхватила Елена. — Простое, забавное и здоровое.
— Этого не отнимешь, — поддержала ее Саломея. — Болезни его обходят.
— Непривередлив в еде, — вспоминала Елена. — Что дашь, то и слопает.
— Исключите луковый соус. Соскребает и откладывает в уголок.
— А морковь?
— Вареную — не впихнешь.
— А свежую уплетает за обе щеки.
Я на этом турнире злословия не был первой необходимостью, вот и отправился спать. Кто бы ни победил, я не буду в проигрыше.
— Эй, — издали до меня долетел женский голос. — Она на кухне.
— Кто? — спросил я сквозь сон.
— Саломея, — ответил голос. — Но она там побудет всего часок.
Я открыл глаза. Елена сидела верхом на моем животе. Без ботинок, в одежде, и я кожей почувствовал, что она налегла на меня самым голым местом.
— Что она делает? — я показал подбородком в сторону кухни.
— Я ее попросила, — такой был ответ.
Вся квартира — какие-то восемнадцать метров. Елена в сокровенной своей наготе была не намного ближе, чем Саломея на кухне. И я ощутил, как частица меня, которая отличает мужчину, погрузилась в чужую тьму, где кроется материнство и женственность. И тогда я понял, что Саломея на кухне гораздо дальше Елены.