Тела колотятся, добывая заветную дрожь, но чья эта дрожь и как работают наши тела — совершенная тайна. Но на кухне есть Саломея.
Делаю то, о чем грезил многие годы. Но на кухне есть Саломея.
Это еще совсем не любовь, только сладкая, спелая месть. Потому что на кухне есть Саломея.
Когда мы кончили, я сказал, что надо будет попробовать без Саломеи на кухне.
— Будь добр, проводи ее, — попросила Елена, зарывшись в нашу постель.
Я оделся и вышел на кухню. Саломеи там не было. Никакого признака, что она там когда-то была. Я проверил входную дверь. В ней торчал ключ, повернутый на два оборота.
Мы совершили подвиг. Мы по любви полюбили друга.
— Тридцать седьмой, — я поздравил ее с победой.
— Тридцать седьмой, — ответила мне Елена.
Потом мы его повстречали снова, уже заодно со всеми. Сутки спустя. Встретили вместе с отцом. Мы подумали: что же он там один? А еще BMW — у калитки.
BMW у калитки не было. Граф своего шофера отпустил на неделю.
— Тридцать восьмой, — через год сообщил я графу.
— А, — ответил он в своих розах.
— Есть небольшое дело, — сказал я, отдавая деньги.
Шестьдесят литов за ноябрь и за декабрь. Настолько подросла арендная плата.
Но я пришел совсем по другому делу.
— Мне бы опять не помешала стипендия.
Но граф ответил:
— Не дам. Националы, во-первых, — он начал перечислять. — Тот один пункт, во-вторых, и, кроме всего, денег мало.
Я устранил главный пункт.
— Повтори еще, — попросил он.
— Фонтенбло, — я произнес по слогам.
— А там могут чему-нибудь научить? — усомнился он, обстригая розы.
Но через неделю добавил:
— Езжай в это свое Бло, — он терпеть не мог трудные имена. — Тоже мне деньги. Но через год чтобы на брюхе приполз, чтобы думать забыл про все эти фон и бло, — он срезал длинную розу. — Неси. Скажи, что от графа.
В тридцать восьмом я в почтовом окошке взял то, что в пятнадцатом он, видимо, задолжал Эдварду и Каролине.
— Сколько тут вас с одинаковыми паспортами? — спросили в почтовом окошке. — За день второй такой же.
Женщина с очень острым носом тыкала взглядом мимо меня, там какой-то мужчина слюнявил палец и перебирал десятки.
— Йонас Жямайтис, — так мы друг другу представились.
— Тридцать девять, — успокоил я сам себя и выстрелил неподдельным шампанским, приготовленным из самого подлинного винограда. У меня еще водился настоящий хрусталь в Фонтенбло, на съемной квартире.
— Сорок, — сказал отец через год. — Непривычно звучит.
— Сорок, — подтвердил я.
— Вы слишком торжественно произнoсите, — огорчилась Елена.
Но для отца это было последним числом, потом уже он поселился в буквах, жил между “м” и “о”.
Но перед этим еще успел погулять на свадьбе. Он в последний раз перебрал. Выпил сразу за всех.
— Ты наша милая соня, — утром сказал я Елене.
Был еще один раз, когда я все это повторил.
— Теперь не будет, как раньше, — сказала она проснувшись.
— Чего не будет? — спросил я.
— В прошлом году мы это проделали тридцать два раза, — объяснила она. — Я даже дни записала.
— Ну, это все Фонтенбло, — я напомнил. — Для такого дела немалое расстояние.
А в тридцать пятом сама сказала: “Туда больше никто не войдет. И ты не войдешь”.
Первым умер отец. Потом вся страна перестала существовать, кто успел — подался на Запад. Можно сказать: тоже умер.
Так мы лишились графа.
Девушка, ее передник с божьей коровкой и три малыша отбыли в другом направлении. Перед этим она примчалась, хотела оставить мальчишку, который когда-то мешал ей изящно сгибаться и вместе с Еленой бросать снежки. Но я ответил, что нам не нужна взрывчатка от неотесанных братьев. И мальчик отправился с ней. Единственный, кстати, кто выжил из всей их семьи. Так разборчива эта Сибирь.
Второй брат тоже уехал. Трое мужчин несли его через двор, как срубленное старое дерево. В кузове положили у борта. Но он сумел умереть еще по дороге к поезду. Его мне не было жаль. Ибо он не был достаточно осторожен: топтал мой снег, слишком смело нырял.
— Сорок первый, — тихо выдохнул я.
Мы сидели без света.
— Да, — согласилась Елена.
— Может, закурим по этому случаю, — всем предложил Каспяравичюс.
Елена выгнала нас на улицу. Там мы и покурили. Два дипломированных военных, прячущихся от повинности.
— Как тебе прошлый год? — спросил я у Юозаса.
— Говно, — ответил он коротко, без объяснений.