— Разочаруешься, — отвечаю, глядя то на нее, то на предмет, который она назвала “красавцем”.
— Нет, — отвечает она задумчиво. — И знаете, почему?
— Не знаю.
— Потому что столько раз уже видела, а все равно хочется.
В 1938-м в Фонтенбло знал я другую Молочницу, Наталию, стригся у нее.
— Стрижетесь у меня уже год, Жямайтис, — говорила она. — Это что-нибудь значит?
— Все еще нет.
То же самое она ворковала нашему преподавателю по истории артиллерии. Часто так совпадало, что я стригся после него.
— Мсье Жювали, уже три года вашими волосами занимаюсь я, а не какая-нибудь другая. Для вас три года — пустяк, но мне — только двадцать один. Седьмая часть моей жизни, мсье Жювали.
Она тоже была Молочница, только еще юная и наивная. И более хрупкая, потому что жила во Франции и не знала войны.
— Год за годом расчесываю загривки, отгибаю уши, чтобы ножницами не задеть, барахтаюсь в их волосах, а это — все еще ничего не значит.
— Я стригусь только полгода, — поправляю ее.
— Я о мсье Жювали, — она оборачивается посмотреть, ушел ли мсье Жювали. Уже в дверях мсье Жювали ей делает ручкой.
— Натали, почему ты здесь, в Фонтенбло?
— Я Наталия, — уточняет она. — Это — два разных имени.
— Так почему, Наталия, здесь, а не где-нибудь?..
— Вы говорите, Жямайтис, как по прямому проводу из Парижа. Вы почему не в Африке?
— Там не преподают артиллерию.
— Почему не в Африке, а тут — в Фонтенбло, у бедной Наталии, которая для вас до сих пор ничего не значит?
Мы переглядываемся в зеркале. Она упрекает, она состраивает недовольное личико, закусывает губу.
— В Африке нечего делать.
— Для вас там самое место. Они страдают без талантливых полководцев.
— Кто? — я спрашиваю.
— Откуда мне знать — бедной цирюльнице из Фонтенбло. Наверное, обезьяны. Есть у них способные командиры?
— Не думаю.
— Какая-нибудь обезьянка Наталия стригла бы вас годами и не спрашивала, что это значит.
Она сдувает упавшие волоски с моей шеи.
— Фонтенбло недалеко от Парижа, — она отвечает на давний вопрос. — Но не настолько, чтобы цены были, как там. Вот за что я его люблю и терпеть не могу. Все еще удивляетесь, почему я здесь? — опускает руки и выдыхает: — Кому вечно не терпится знать: это что-нибудь значит или не значит, — те в Париже не получат работу даже в дешевом борделе.
Она улыбается белоснежными зубками. Таких зубов и война не портит, достаточно через двенадцать лет заглянуть в рот к Молочнице, удостовериться и, бросив премудрости артиллерии, записаться к дантисту.
— В Париже никто ничего не значит. Езжу туда каждый день и вечером возвращаюсь. Люблю Париж.
— А живешь в Фонтенбло, — говорю.
— И вы за это должны целовать мне ноги. Разве та, которую вы заберете с собой в Париж, вас так пострижет, чтобы никто не учуял, что ваши вещи пылятся в занюханном Фонтенбло?
Я ничего не ответил Наталии, потому что та, которую я заберу в Париж, сначала должна приехать оттуда и оставить багаж у меня.
— Ночуйте в гостинице, — поучает Наталия. — И не возвращайтесь назад в Фонтенбло ни за какие коврижки.
— Какая разница, где ночевать?
— Переночуйте в Париже, а тогда спрашивайте, есть ли разница. Париж надо весь вдохнуть. Если вдыхать его с Фонтенбло, Фонтенбло пересилит.
— Не так страшен черт, как его Фонтенбло, — усмехаюсь я.
Наталия берет бритву и, наморщив лицо, бреет мне шею. Ее это старит.
— Она француженка? — спрашивает подчеркнуто резко.
— Это моя сестра.
— Тогда вы должны побояться Бога и кровосмешения. И кровосмешения, — подчеркивает она. — Вы пришли раньше обычного.
— Она не француженка, — отвечаю я. — И мне она как сестра.
— Это другое дело, — она улыбается. — Ей еще неизвестно, что за левым ухом у вас небольшая родинка?
Она отгибает мое левое ухо и всматривается так, словно видит улику против той, что поедет со мной в Париж.
— Думаю, что уже известно.
— А я не думаю, потому что три недели назад ее здесь не было. Да, Жямайтис. Нефранцуженка поедет с вами в Париж, ничего-то о вас не зная.
— Родинки так быстро не вырастают, — говорю я.
— За левым ухом у вас родинка, — возражает Наталия. — И там она будет всю жизнь.
— Не слишком тяжелая ноша, — я прикасаюсь к левому уху, давая понять, что беседа о родинке завершена.
— Она нефранцуженка и, конечно, безумно красива, — гадает Наталия. — Она молода, только что кончила школу и еще не видала Парижа. Для нее в Париже вы будете богом.