— А у меня лучше не было, — я тоже ответил коротко.
— А кто отца схоронил? — удивился он. — А вся эта красная слякоть, — он показал на нетронутый, только что выпавший снег. — Или ты в переносном смысле?
— В прямом, — я ответил ему. — Самый лучший был год.
Вот так: мое время пришло, когда для других его след простыл. Так извернулась наша с Еленой жизнь, когда весь мир замер. Или наоборот: мы с ней замерли, когда мир повредился в уме. Нам было не по пути.
— Сорок второй, — это произнесла Елена. — Надо было оставить того ребеночка.
— Кто нам мешает самим потрудиться, — я посулил ей рожать собственного ребенка, который после начнет кричать: “Синее!”.
— Тридцать раз в месяц мы пытаемся это сделать, — сказала тогда Елена.
— Тридцать два, — уточнил я.
И она заплакала, потому что была бесплодна. И мы добрались до тридцати трех.
— В тридцать третьем ты дала мне понюхать ногу, — я как мог защищал две тройки.
— Это теперь не имеет значения, — ответила мне Елена.
Но это, похоже, имело значение, потому что уже в сорок третьем я учуял ребячью ножку и вынужден был признать: это пахнет мой сын.
— Сорок четвертый, — сказал я, когда пробило полночь.
Наутро пришел немец, ниже меня по званию, и сказал, что нужны солдаты.
— Маленький у меня, не могу, — ответил я немцу.
Его рассмешила эта причина.
Тогда я увидел Елену. Она вышла из своей комнаты и была готова на то, что не удалось Каролине. Она хотела открыть перед немцем свои набухшие молоком груди. Но мы откупились рейхсмарками.
“Жизнь дешевеет”, — еще я тогда подумал.
— Сорок девятый, — сказал я своей Молочнице, своему Барткусу, своему Каспяравичюсу и всем своим остальным. — Если так, привезите хотя бы врача.
Мне его привезли, и тогда я спросил:
— Что за новая медицина, если за целых полгода вы не можете ее вылечить?
— Я бы с радостью, — ответил доктор, у него были связаны руки. — Но нам кое-что мешает.
— Что? — спросил я, хотя был убежден: Елена давно здорова, а в больнице она потому, что у нее такой муж.
— Не было у нее когда-нибудь?.. — он на мгновенье умолк. — Каких-нибудь неудачных родов. Или плохой беременности.
— Что за плохая беременность? — спросил я.
Я начал вторую войну, ибо думал, что первая выиграна. Но тут сработала та взрывчатка, которую подложил непутевый брат в незапамятные времена. Графский водитель Зигмас, ранее именовавшийся Сигизмундом, во время Второй мировой зацепил ногой позабытую Первую мировую.
— Сорок восьмой, — сказал я однажды своему чуду. Я к ней пробрался тайком, одолев разболтанную калитку и еще несколько крепостей.
— Мне уже сорок, — шепнула тогда Елена.
— Только будет через полгода, — не согласился я. — Ты всегда забегаешь вперед. Очень торопишься жить.
И она засмеялась, вспомнив о тридцать третьем, четвертом, пятом, шестом, да и седьмом со всеми последующими.
— В прошлом году было только два, — она как-то грустно ответила. — Два неудачных раза.
— Ну, это война, — успокоил я. — Какое-то объяснение.
— Сорок, — она повторила свой возраст. — Наверное, снова придется надушивать ногу.
И я увидел: ребенку, чертившему круги на песке, теперь уже сорок. И той девочке, которая пускала молоко по стволу. И той самой женщине, которую обозвали чудом. “У меня сыроварня, отец и сестра”, — когда-то я так о ней говорил, потом говорил, что дома у меня чудо, ведь сыроварню, отца и сестру куда-то запропастило время. Ей было сорок, а я ради нее вел всего лишь вторую свою войну.
Ей было сорок, а я все сходил с ума.
— Пятидесятый, — я не споткнулся на новом числе. — Это будет наш с тобой год.
Но в тот год ее уже не было.
— Ты моя большущая соня, — я склонился над ней. Она лежала в больнице. — Тебе всегда удавалось уснуть, когда другим не до сна.
Но ее унесли куда-то у меня на глазах. Унесли, как будто она никогда не была моей. Не умещается в голове, что приду когда-нибудь к фиговому деревцу и пойму: только двое нас и осталось. Я и тропический кустик.
Тридцать два удара в ту пустоту за один распроклятый месяц. Для того ли я так старался, чтобы осталась одна пустота.
13.
Так и случилось, что мы приехали к морю. И ничего не случилось.
Это был самый удачный день за всю войну. Мы не встретили ни одного неприятеля. Из наших ни одного не ранили. Мы потеряли только один пулемет. И теперь стояли у моря.
Я еще огляделся, где этот наш Украинец с красной звездой во лбу. Но он был на Украине. Нам устроили выходной.
— Правда, я девушка ничего себе? — Молочница семенит к морю, оборачивается и опять отворачивается.