Он соглашался.
А в камере так уютно, чисто, лампочка светит, окон нет, не поймешь — день или ночь. Люди заходят, про что-то спрашивают. Когда изо рта разит, а из-под мышек нет, значит, утро. Если под мышками свежий пот, а между зубов кофейная гуща — день, за стенами жарко. А когда разит изо рта и заодно из-под мышек — поздно, пора уже спать.
Но тут опять кто-нибудь по щекам — шлеп-шлеп.
— В этой камере никто еще не уснул, — говорят. — Вот, сколько она стоит — скоро шесть лет, а спящего человека не пробовала.
Глаза смыкаются сами, а кто-нибудь подбежит и легонечко по щеке шлеп, но глаза невозможно разжать, веки слиплись. Спят глаза, но голова начеку. Тогда это значит — пора его поливать холодной струей. На четвертые сутки он отрастил такие невидимые секретные веки. Видимые открыты для посторонних и бодрствуют, а невидимки — затянуты мглой, и те, кто приходит, они еще видят глаза Палубяцкаса, но те глаза их не видят. Тогда самое лучшее — ошпарить его кипятком. Потому что польза двойная. Пока льешь — обжигает, будит и удаляет глазную мглу. А потом та вода остывает. И сидишь в холодном болоте, хотя и ошпаренный кипятком.
На пятые сутки повели в кабинет. Никто его не резал, не бил, а он — еле ступал, тащить приходилось.
— Хочешь спать? — у него спросили.
За окном были сумерки, там зажегся фонарь, а вокруг него сгустилась всякая летучая нечисть. И все в кабинете явно хотели спать. Зевали. Сидели, ноги задрав на стол, потягивались и недовольно жмурились.
К тому времени Палубяцкас уже все сказал, даже то, о чем не просили. Ведь ему после каждого правильного ответа указывали на койку в углу, где лежала подушка в крахмальной наволочке.
— Выспишься как человек, — говорили ему. — Наконец-то как человек.
Не обманули. Поволокли в тот угол. А он заснул, пока волокли. Уткнулся в стену и стал храпеть, выпустив слюнку изо рта, как ребенок. Первый раз в жизни так крепко и сладко спал.
До конца он уже никогда не проснулся. Просыпался, когда было нужно перебираться в другую тюрьму или в другую камеру, но всегда хотел только спать. И засыпал, не здороваясь с братьями по судьбе и потом не прощаясь. На суде пробудился, выслушал приговор и, присев, задремал.
Проснулся, когда его привезли на грузовике, откинули задний борт и попросили разуться. Он еще хотел поправить веревку с петлей, как однажды выравнивал яму и многажды поправлял подушку. Но ему приказали опустить руки. Грузовик двигался медленно, словно тому, кто жал на педаль, было известно, как это здорово — перебирать босыми ногами по дну дощатого кузова. Надолго кузова не хватило, и тогда Палубяцкас побежал по земле вдогонку за нашей повозкой. И на бегу заснул. И дальше бежал во сне. Мы глядели на него и смеялись.
— Палубяцкас, а ты почему босой?
— Баранья ты голова, как тебя угораздило выпасть?
По нагретому днищу кузова он нас догнал бы, но по стерне босиком — никогда. В кирзовых своих сапогах и по стерне догнал бы, но сапоги держит Зигмас, в них уже дырок нет.
Он и во сне сумел еще раз уснуть. Бежал и взмыл в воздух, а такой полет и есть самый главный сон.
МОЛОЧНИЦА
Молочницу я успокоил сразу. Ее не тронут. Дети, пятеро, даже один от русского лейтенанта. Ну и что, если она легла под этого лейтенанта от злости. Клаусу мстила, и так отомстила, что потом старший от этого Клауса больше всех и заботился о самом младшем — от этого лейтенанта. А сам лейтенант отправился далеко, на поиски Клауса, может, где-то его настиг, застрелил.
Ее-то я успокоил, но самому спокойней не стало. Нам Палубяцкас не возвращался, и было надо переселяться. Но когда я на всех поглядел… Переселимся — и что тогда? Новый бункер –это не просто нора: там нужна вентиляция, и нары, и чтобы земля на тебя не сыпалась, а всю эту землю надо куда-нибудь вывезти, спрятать. И чтобы после всего — ни следа. Чтобы казалось, будто в этом лесу сотню лет нога не ступала.
А были мы вчетвером: две женщины и двое мужчин. Про мужчин тоже надо сказать, что из них двоих с трудом получался один, способный поднять лопату и вскопать огородную грядку. Только грядку, не больше.
Я отпустил своих девушек, а они не ушли. Сказал, чтобы нас оставили с Зигмасом, нам надо посовещаться, как рациональней использовать части того, что у нас в состоянии двигаться. Но они заупрямились и остались смотреть, как мы тут, поменявшись руками-ногами, соорудим “супервоина”.
Тем утром, когда нас окружили, были мы вчетвером и спорили, насколько вредна человеку соль. Потому что мы пили яйца без соли, и я утверждал, что пить яйца лучше всего без соли. Я раньше читал в журнале, что соль вовсе не пищевой продукт, что так можно перетереть Везувий и пить с ним сырой яичный желток.