Нас окружили. Мы помолились, сапожник пальцем начертил крест на стене. Он был мастер на такие дела. Крест получался ровный, как по линейке. Нас уже готовились выковыривать.
— Устали? — спросила Молочница и поглядела так, будто настало мгновение, к которому я сознательно шел всю жизнь.
— Самочувствие бодрое, — ответил я.
Многие годы я чувствовал сильное утомление, а теперь, наверное, вся моя остальная жизнь, экономно разметившая себя на долгую старость, вдруг собралась в комок, потому что все кончилось.
— Они запустят сюда кого-то из деревенских, — сказал я. — Пригонят кого-нибудь с хутора и нам сюда спустят, а он потом вылезет и сообщит, что можно входить.
— Побыстрей бы, — вздохнула Молочница.
Сверху нам предоставили пять минут.
— Деревенского не могут найти, — я пытался успокоить других, хотя они и без этого были спокойны.
— Я одного боюсь… — сказала Молочница.
— Боли? — я попробовал отгадать.
— Украинца, — ответила мне она. — Вы так его мне вдолбили. Страшнее всего…
— Эта красная звездочка?
— Страшнее всего, когда смотрит, — ответила мне она. — Лицо ваше, а глаза — нет. И все, что под теми глазами, — не ваше. И чем дальше, тем больше привыкаешь к этим глазам и всему, что под ними, и тогда страшнее всего лицо.
— Но его же нет — Украинца, — сказал я.
— В этом все счастье, — ответила мне Молочница. — Счастье, что его нет.
Нам сообщили, что пять минут кончились. “Тут есть часы, — сказали нам сверху. — Идут они точно. Прошло пять минут и три секунды, четыре. Лезьте оттуда, выродки. И главного прихватите. Будем пить французский коньяк”.
Нас тащили оттуда крюками, спящих, убаюканных снотворной гранатой. Зигмас живым не вылез, умер от сонного газа. Я проснулся под чьим-то внимательным взглядом, искавшим ответ во мне или в себе, — вопрос, ответом на который был я. Странный взгляд офицера пытался меня изучить, но не смог и спросил:
— Лебедев. Полковник. Такой небольшого роста. Один палец в юности оторван станком. На какой руке?
У меня болела спина, и я ничего не ответил.
— На какой руке? — закричало лицо напротив.
И все-таки очень болела спина — от крюка, которым сюда меня подняли.
— Зря ездили, — заключил офицер, посовещался со своими людьми, потом опять подошел, притиснул ко мне лицо. — Есть в Париже здоровая железяка, ноги вот так расставлены. Как называется?
Я ответил.
— Не тот, Афанасий, — сказал офицер.
Они опять совещались, чуть отойдя. Он вернулся.
— Лебедев, — он сказал. — Полковник. Тот самый. У него цепочка на шее. Золотая или серебряная?
— Не помню, — ответил я.
— А когда говорит, вставляет еще одну присказку. Одну и ту же всегда.
Я закрыл глаза. Не было сил видеть это лицо. Лицо как лицо, а сил не было.
— На правой, — ответил я.
— Это такая присказка?
— Пальца одного нет, — объяснил я.
— Так вот, — ответил всем офицер. — Нету никакой присказки. И цепочки никакой тоже нету. И пальцы в полном комплекте. Ты, братец, промазал.
От меня, наконец, отстали.
— Носилки и все такое — в машину. Тут еще баба такая была грудастая. Только сейчас была, почему не вижу?
Все мы оглядываться: искать Молочницу. Мертвый сапожник и живая Палубяцкайте были перед глазами, а вот Молочницу мы не смогли обнаружить — ни живую, ни мертвую.
— Беда, товарищ командир, — ответил ему другой голос, перед этим названный Афанасием. — Оправиться попросилась. Федор ее повел. Федор вернулся, а этой грудастой нету нигде.
— Федор, это как понимать? — спросил офицер.
— Придется лицо зашивать, — ответил за Федора голос этого Афанасия. — Как будто медведь приложился. А то мы все “грудь-грудь”, а ногтей не заметили.
— Я к Федору обращаюсь, — прервали его. — Отвечай, Федор.
Федор, как видно, не любитель болтать, он только в воздухе руками изобразил, как это все у них получилось, а слово нашел одно:
— Тигр.
Тогда офицер за локоть повел его к лесу, где Молочница поцарапала Федора, подвел и спросил:
— А такой медальон у тебя откуда, Федор? Я его раньше видел?
— С детства, — ответил тот. — Вы его раньше не замечали, товарищ командир. Виноват.
— А что написано? Могу посмотреть?
— Ничего не написано, — ответил Федор.
— А ты его снял, и тогда тебя поцарапали или тебя поцарапали, и тогда ты снял медальон?
— Мой медальон, — упорствовал Федор. — От отца достался. А тому — от его отца. И так, товарищ командир, до седьмого колена.