— Вашего мужа?
— Утопленника. Вы его так назвали.
Я снова забарабанил пальцами по столу, только другую мелодию, более быструю.
— Вы куда его денете?..
— Я могу замуж выйти за одного придуманного человека, — пояснила она. — Не знаю пока. Посмотрю еще.
Такое супружество было вполне возможно. Дело в том, что с Марьей Петровной было не все в порядке, этого она и сама не скрывала. Сидела, улыбалась и думала, будто я в это время уразумел, кто этот воображаемый человек, и даже смог его оценить.
— Девушку можете отослать за покупками, — сказала она. — Но лучше бы вам обойтись без этого.
Где-то существует обычай — первая ночь принадлежит отцу жениха.
— Лучше бы вы этого не говорили, — сказал я и нежно, при этом цепко, взял ее за локоток и вывел за дверь.
Через неделю моя секретарша устроила сцену, потому что Марья Петровна дни напролет сидела напротив ее стола и ела свои бутерброды.
— Чтобы духу ее здесь не было, — сказала мне секретарша.
Мы ее больше не видели. Может быть, я поступил некрасиво, но у каждого есть терпение. А у терпения есть пределы.
Ноги мои, слава Богу, приходят в порядок. Я, как уже сказано, атеист. Но палочка мне нужна.
— Если бы, Раполас, вы могли без палки, — любит повторять моя секретарша, когда я утром прихожу на работу.
Я ей как-то сказал: если начнет мне тыкать, лишится работы.
— Это, Анджела, — такое у нее имя, — скорее воспоминание, чем просто палка. Это психоанализ мне мстит за случку с Мичуриным.
Я не считаю, что мужчина должен все говорить своей женщине. Пришлось бы тогда приплести генострофию и всякое прочее, она все равно не поймет. “В меня стреляли из пулемета”, — только это я ей объяснил.
— Лучше бы не попали, — тогда сказала Анджела.
С нее и этого хватит.
Но я все равно принялся не с того конца и разминулся с главным. Скажем, так: каждый день в пять утра рядовой Афанасий Душанский с трудом, но заводит свой грузовик. Василий Синицын в это время сидит в кабине и тщательно проверяет все обоймы и диски. Ему нестерпимо ждать, что оружие вовремя не сработает. В полшестого они трогаются. Рычание этого грузовика знают по всей Литве. В лесах ничего нет страшнее, чем рыканье их машины.
Полковник Лебедев! Я уполномочен вам заявить, что мы решили избавить мир от этих двоих мужчин. Война, завершенье которой они приблизили, кончилась. Больше они ни на что не пригодны.
Послезавтра мы их пошлем на задание. Бункер, в который они попадут, заминирован. Все окончится так же, как начиналось. Они исчезнут отсюда примерно так же, как прибыли.
— Только бы все получилось, — говорит Анджела. Она печатает это мое письмо.
ИЗ ПИСЬМА МАРЬИ ГОЛУБКОВОЙ
Женщина, рожденная в двадцать пятом, — это совсем другое. Война ее застала в шестнадцать, поэтому отсрочилось совершеннолетие. Пока война — она еще побудет ребенком. После войны станет женщиной.
Война кончилась, и я отживу эти десять лет заново. Как рожденная в двадцать пятом. По паспорту мне двадцать восемь. Но паспорт я никому не показываю.
Я и мой муж — мы не бываем там, где говорят, будто мы не подходящая пара. Он слишком плох, поэтому мы нигде не бываем.
Я его приучила носить носки.
По выходным топим баню. Я хожу голая, босиком бегаю в хату за пивом для мужа. Там висит зеркало. Возвращаюсь и грею ступни, ложусь на полок и упираю их в стену. Стена раскаленная. Муж не обращает внимания. И это меня волнует.
Мужу моему, наверное, кажется: все, что случилось раньше, было обыкновенным флиртом. У него на теле следы. Я сама их выжгла. Он совершенно седой. Мой муж подозревает, будто пережил все это, чтобы я у него была. И я есть. И временами я начинаю думать, что с теми другими мужчинами, которых привозили топтать, мы тоже просто-напросто флиртовали. Я долго выбирала себе жениха.
Мать умерла. Афанасий ее не успел вовремя сбросить на землю. Тут они умирают как-то особенно, не придавая этому важности.
Под кроватью у нас пулемет.
Я и мой муж — мы никогда не ласкаемся. Когда к нему вернулся рассудок, мы стали жить, будто вместе пробыли двадцать лет.
Как-то ночью он подошел к моей постели, отогнул одеяло и лег. Я знала, что это случится. Мой муж переболел и выздоровел.
В бане он меня хлещет — в каждой руке по венику. Велит ладонью прикрыть промежность. Думает: он от рожденья мой муж, и никто на свете не видел того, что он велит прикрывать. Никто из мужчин не видел.
Иногда я его не люблю. И тогда понимаю, что нас расстреляли вместе и уложили в общей могиле. И такое знание — согревает.
Он поправился. Он совершенно в здравом уме.