Когда мне исполнится тридцать восемь, мой муж умрет. Откуда я знаю? Не знаю. Но тогда я уеду и никогда не вернусь. Женщина в тридцать восемь еще может вертеть хвостом, хотя, говорят, придется маскировать лишние килограммы.
Но это все через десять лет. Десять лет каждые выходные я буду лежать на полкe, уперев ноги в стену. Прикрыв ладонью промежность. Буду бегать в избу за пивом.
Иногда он меня дразнит. Разыгрывает из себя ненормального.
— Ведь он не совсем в себе, — мне говорят, когда езжу за сахаром, постным маслом, мукой. Пиво мы варим сами.
— Это он так дразнит, — я отвечаю. — Подайте мне то и то.
Бывает, и я дразню. Разыгрываю, что я не в себе. Иногда это длится неделю. Он перестал обращать внимание.
Вечерами катаем шарик. Я ему, а он мне — обратно. Если забеременею, родится дочка. Только от этого вряд ли бывает беременность. От него я бы рожать не хотела. Я хотела бы переждать.
Когда мой муж выздоровел и в тот раз меня полюбил, я осталась невинна. В бане он меня осмотрел. С тех пор мы катаем шарик.
— Ведь он тут бывает, ходит и строит людям гримасы.
— Мой муж не выходит, — я говорю. — Подайте мне то и то.
А мне все равно, что они думают. Только сахар, муку и постное масло мы скоро начнем делать сами.
Не шлите мне писем. Мы по ошибке застрелили почтальона.
15.
— А какая она, Жямайтис? — спрашивает Наталия.
— Елена?
— Эта ваша страна…
Наша земля спокойная. Мы зорко следим за ней изнутри, слушаем каждый шаг. Земля наша — добрая.
Мы в вагоне поезда Фонтенбло—Париж. Я и Наталия, сидящая на двух чемоданах — там вся ее жизнь. Она хочет поселиться в Париже.
— Эта страна ничем приметным не выделяется. Спокойный и добрый край, — я даю волю воображению. — Осенью в лужах играют дети. Скоро опять будет осень. А зимой — санки. Весной прилетают птицы. Не знаю, Наталия, что ты хочешь услышать?
— Натали, — тихо отвечает Наталия. — Произнесите: Натали.
Улыбается и жмется к моей груди, обвивает руками шею, и я слышу ее ушами, как колотится мое сердце.
— Она далеко, Натали, эта страна. По вечерам там цокают высокие каблучки, по утрам метут улицы, рождаются дети, старики умирают. По утрам развозят газеты, по вечерам освещают улицы, можно сговорить женщину.
— Это все Франция, Жямайтис. Вы тут слишком долго живете.
— Там люди пьют кофе, курят, ласкаются, ходят в школу, получают пенсию, прилетают птицы, осенью улетают, садятся где-то в Париже. Там хорошо.
Она поднимает голову и улыбается белоснежными зубами Молочницы.
— Вместо всех военных наук вы могли бы выучить два-три слова, как выглядит ваша страна.
— Там хорошо, — повторяю. — Хорошо, спокойно. Довольно двух этих слов.
— Скучно, — отвечает Наталия. — Довольно и одного. Фонтенбло — вы слыхали такое слово?
Мы выходим в Париже.
— Вот и все, мой милый Жямайтис. Возвращайтесь к своему чуду.
— Теперь у тебя — Париж.
— Буду молиться за вас каждый вечер. За вас и за ваше чудо.
Она удаляется. Уходит, а глядит на меня.
— Наталия, — я вскрикиваю.
— Что? — она замирает.
— Вы чуть не опрокинули человека.
Поставив на перрон чемоданы, она пытается сделать шаг и не успевает, потому что я сам подхожу, ставлю свои чемоданы и порываюсь ее обнять, но не обнимаю.
— Эта страна добрая-добрая, я так верю, — она роется в моих волосах, пока не находит родинку. — Мне было важно знать.
— Заблудились? — спрашивает маленький человек, оказавшийся передо мной, едва в толчее Парижа пропадает зеленый плащ.
— Нет, — отвечаю я.
— Приятная девушка. Фонтенбло лишился красавицы.
— Натали? — удивляюсь я, потому что упоминание о Фонтенбло лишает меня равновесия, я чувствую необходимость разговаривать с незнакомцем, словно он произнес мое имя.
— Наталия, — поправляет маленький человек. — Она фламандка. Она всем про вас прожужжала уши.
— Фламандка, — изумляюсь я, хотя эта новость меня ничуть не волнует. “Она обезьянка”, — это бы что-нибудь объяснило, и я повторил бы тогда: “Обезьянка”. Тем же тоном.
— С Россией ничего общего. Иногда имена дают с потолка, — добавляет маленький человек и берет меня под руку. — Вы ведь Йонас Жямайтис?
— Да, — отвечаю я и, вежливо отведя его руку, наклоняюсь за чемоданом.
— В Берлин?
— Через Берлин, — уточняю я и внимательно его оглядываю.
Этот человечек с усами оказался передо мной, чтобы я ни секунды не чувствовал себя одиноким в Париже. Это добрый маленький человек.
Мы идем и молчим. Он задирает голову, я опускаю глаза к нему, мы переглядываемся, улыбаемся, наши чемоданы стукаются друг о друга, и мы идем дальше. В купе вагона Париж—Берлин он достает бутылку французского бренди. Мы пьем, я пьянею, и он наконец представляется: