— Лебедев. Нам, кажется, по пути.
Эпилог
Сколько еще повторять: нет никакого Лебедева. Нет и не было. Теперь приходят, говорят “встать” и сыплют фамилиями, событиями, да или нет, отвечать не задумываясь. А как тут встанешь. Тут и сидеть-то негде.
Допрашивает такой старичок с сигарой. Приносит папку.
— Так, что у нас на сегодня имеется, — он воркует, разбирая бумаги.
— Двадцать пятое мая две тысячи пятого, — отвечаю я.
— Скоморох, — отвечает он. — Шут гороховый. А имеется черным по белому, что Молочница пришла к вам в одна тысяча…
— Не знаю такую, — я ему не даю досказать.
— В одна тысяча девятьсот сорок седьмом, осенью, — продолжает старик. — И с перерывами пробыла семь лет. Но Молочницу вы не знаете…
— Сроду не слышал.
Он что-то отмечает в бумагах.
— Так ее могу вычеркнуть? — удивляется он.
— Вычеркивайте, — говорю.
— Тридцать восемь осталось, — он меня так утешает.
Верчу головой, чтобы увидеть, кто эти тридцать восемь, но как тут голову повернешь. Ничего я не вижу.
— Тридцать восемь осталось? — я переспрашиваю.
— Я семь уже вычеркнул, — говорит он. — Зря так уперся. Женщина ничего из себя, уже была вписана. И связная что надо. Но если решили, тогда вычеркиваем. Семь долой, и поехали.
— А что это вы зачеркиваете? — я спрашиваю.
— Твои годы.
Чудной какой-то старик. Невозмутимый, сигары в рот отправляет одну за другой и все мусолит бумажки. Я надеялся, что пришлют молодого садиста со старыми добрыми методами, а они вот этого раскопали, надо же.
— В Фонтенбло в тридцать восьмом ты тоже, конечно, не был, — он листает все дальше.
— Как же, был. Скрывать нечего, — отвечаю я.
— Я вчера еще тебя спрашивал, признаешь ли знакомство с Наталией. Как сегодня, сидел и спрашивал.
— Так я же ответил.
— Что ты ответил?
— Не признаю.
Он какое-то время молчит. Сопит и листает бумаги туда-обратно, хочет не ошибиться, в чем-то удостовериться. И тогда говорит:
— Или мы вычеркнем тридцать восьмой и, дьявол ее забери, Наталию. Или оставим. Но тогда и ее оставим.
— Вычеркивайте, — говорю.
Он радуется.
— Заодно и тридцать девятый похерился, — подмигивает. — Так мы скоренько все с тобой и обделаем.
Больше десятка листов он швыряет под ноги, и бумажный завал перед ним заметно редеет.
— Еще одна женская личность, и переходим к мужчинам, — предупреждает он. — Некая Бочинскайте, Саломея. Где вы встретились? Словом, все до подробностей.
— Ничего я не знаю, — нет бы вытряхнуть мелочь. — Ни кто она, ни откуда.
— А если я тебе расскажу, — говорит старичок, — тогда вспомнишь?
— Ни за что. Сколько теперь зачеркнулось?
— Еще два, — он что-то раскладывает и складывает. — Если такими темпами все пойдет, скоро переберемся на другой уровень.
— А что это за другой уровень?
— Сам увидишь.
На первом уровне мы застреваем на одном человеке под именем Йонас Жямайтис.
— О нем тут много чего понаписано, — констатирует старичок. — Посуди, сколько всего сразу вычеркнется.
— Смело вычеркивайте, — говорю. — Без всякого промедления.
— Без промедления не могу, — отвечает он. — Следует соблюсти формальность.
Снова лезет со своими вопросами: знакомы ли, сколько раз виделись, где и когда.
— А кто он такой? — говорю. — Почему не знаю?
Показывает фотографию.
— А это вот знаешь?
Там на окраине старого парка, оплетя корнями ножку деревянной скамейки, стоит незнакомое дерево.
— Сколько раз приходилось встречаться? — он повторяет. — Где и когда? Кто вас мог видеть?
— Не узнаю, — отвечаю. — Да в наших местах таких, вроде, не было.
— Это инжир, — поясняет он. — Субтропическое растение. Но бывают и местные виды. Где и с кем ты его наблюдал?..
— Все равно, — я его прерываю. — А это уже другой уровень?
— Еще вопрос, и доделаем первый уровень, — старичок втягивает в себя дым и показывает еще фотографию. — Где и когда вы встретились, кто и зачем вас…
— Да никогда, — отвечаю. — Кто вообще мог поднять эту рухлядь в воздух?
— “Румплер С один”, — объясняет он. — И мы его видели вместе.
— Вы меня с кем-то путаете, — отвечаю я.
— Спасибо, — говорит старичок, гасит сигару и поднимается. — Имен и фамилий нам не осталось. По первому уровню следствия получается, что ты никогда не жил.