Мне следователь попался — дай, Господи. Столетний старик, погруженный в формальности и сознающий, что все формально. Все эти документы, бумаги, которые он листал и зачеркивал в такт моим объяснениям: “Не знаю, в жизни не слышал”, — теперь он оставил мне. За ночь я их прочту.
— Привет перешедшим на второй уровень, — говорит он наутро, втягивает и выдувает дым. — Сегодня допрос по моей метoде. Называется — пытка вымыслом.
— Я ночью все прочитал, — отвечаю я. — Кто-то переписал мою жизнь. Там нет ничего моего.
Он велит зажмурить глаза и применяет свою методу.
— Твоего тут ничего нет, — говорит он и ведет меня за руку через какие-то лабиринты. — Один засранец все это перекатал. Твоего ничего тут нет.
И мне странно, зачем это все повторять, потому что: вот же он — я, стою в дюнах, совершенный сопляк, но все вокруг не мое.
— Кто такая? — спрашиваю ребенка, а сам вывожу у него на груди два черных круга.
— Твоя Елена, — слышу в ответ. — Я такие круги привыкла чертить на песке.
— А что они значат? — показываю на плоскую грудь, где только что начертил углем две неровных окружности.
— Здесь что-то такое должно проклюнуться, — отвечает. — Каролине на радость.
Девочка много таких окружностей выводит потом на песке. Я в моей жизни ко многим таким прикладывал руку. И должен признаться: невинный предмет, а вызывает великое беспокойство.
— Это Елена, — признаюсь я. — Когда мы с ней встретились, она была уже спелой барышней. В Каунасе пришла на танцы.
А что я поделаю, если этот ребенок из-за меня хлюпает носом. Стоит и ревет среди пляжа. Подходит прыщавый парень и дергает меня, говорит:
— Закурим. Я Каспяравичюс Юозас.
Припоминаю Каспяравичюса Юозаса, он с проседью, мы виделись раза два во время войны. А кто этот — узнать не могу.
— Вы, — говорю, — лучше меня не путайте. Тут идет следствие. Я вон с тем старичком.
И мы с моим старичком-дознавателем перелетаем во Францию, там такой город, от Парижа на юг.
— Когда прибывает чудо? — спрашивает в парикмахерской женщина, я там стригусь, и недорого.
Говорю:
— Вы о чем?
— Да о вашем чуде, — она отвечает.
— Чудес не бывает, — я отвечаю. — А если у вас дефицит общения, так за мной в очереди ожидает вон тот мужчина. Вдруг он развязнее.
— Мсье Жювали, — отвечает цирюльница.
— Вы тут всех знаете, — я удивляюсь.
— Я — Наталия, — говорит она.
— Так Наталия — это вы, — радуюсь я. — Мне из-за вас следователь два года вычеркнул. Заткнитесь и молча стригите, раз вы цирюльница.
И мне она выстригает макушку, чтобы выглядело как плешь, и я с этой лысиной выхожу на улицу, а это не улица, это ржаное поле, и передо мной стоит девушка, наверное, тоже из парикмахерской.
— Кто такая? — спрашиваю. — Кто такая и что мы тут делаем?
— Мразь этот ваш Украинец, — отвечает она. — Ну и где та красная звездочка? Молочницу так легко не обманете.
Молочница, вот она кто. Мне она стоила семи лет.
Следователь велит мне открыть глаза.
— Очень больно? — интересуется.
— Пустяки.
— Завтра будет больнее.
На другое утро приходит и говорит:
— Будем пытать забвением. Или сразу во всем признаешься.
Не признаюсь.
— Так было — или не было? — он так грозно еще не спрашивал.
Мне трудно понять, о чем он.
— Не было, — говорю.
Странные методы у старичка.
— Мы, — говорит, — по своим понятиям тебе изменили прошлое.
— Вы, — отвечаю, — многое можете. Ваши методы мне знакомы. Но что можно сильнее всего изменить — это память. Прошлое — невозможно.
— И я, — он говорит, — об этом. Признавайся по-быстрому, иначе приступим к третьему уровню.
Почему не пройтись по всем этим уровням?
— В чем, — спрашиваю, — надо признаться?
— Что стоял под инжиром, лежал под бедняжкой Наталией, таращился в небо на самолет, а в сумерках каждый вторник копошился под двуспальной кроватью в избе у Вашингтона.
— Нет, — говорю. — Не могу. Не можете мне присудить, чего не было.
— Закрывай глаза, — тогда говорит старичок. — Будем пытать забвением.
— Елена, — говорю своей женщине. — Это третий уровень. Они путают две реальности. Этой женщины, которая ждет ребенка, этих двух великанов и этого страшного дерева нет наяву. Ты — одна.
Она оборачивается ко мне и глядит, словно ее позвал человек, который вечно путает лица.
Такая метода.
— Отец, — я жалуюсь. — Я вот с ней говорю, а она как будто не слышит.
— И я не слышу, — отвечает отец. — Не слышу и не желаю видеть, если близко не знаю.
Уходит через парк в сторону сыроварни. Сыроварни там нет, а он все уходит туда, хотя она в другой стороне и пешком до нее не достанешь.