Мне предлагают людное прошлое — со всякими парикмахершами, Молочницами, Сэрами и инжирами, — и чтобы я все это подписал.
— Так было — или не было? — долбит следователь, отозвав меня в сторону.
— Не было, — повторяю.
Возвращает на второй уровень.
— Как же не было, командир? — спрашивает Молочница, и ее глаза набухают слезами.
— Молочница, — отвечаю. — Ты в самом деле очень смелая женщина.
— В задницу…
— Слушай дальше.
Я доказываю, почему ее никогда не было. А она говорит, что все уже подписала.
— Как ты могла! — я кричу.
— Все подписали, — объясняет она. — Сапожник, Каспяравичюс, Сэр. Даже Мозура свое нацарапал. Сивилла, Августина. Грустно ведь, если не было.
— О какой грусти ты говоришь! — кричу я. — Я говорю о прошлом, а ты не слушаешь. Разве я не с тобой говорю? Ты — мать пятерых сосунков…
— Со мной, — она широко улыбается. — Значит, все было.
Я второпях отбываю в Париж и оттуда потом — на поезде.
— Парикмахерша! — я кричу с порога. — Не вздумайте ничего подписывать.
— А что тут страшного? — не понимает и подносит к бумаге паркер.
— Фальшивка.
Я подбегаю и выхватываю листок. Но там написано всего-навсего, что я приду в понедельник. Сразу после мсье Жювали.
— Не распугивайте клиентов, — говорит Наталия.
— Не птицы, — бросаю я. — Этих не распугаешь.
— Жямайтис, — вскипает она, — если мы однажды прогулялись до Сены, это отнюдь не значит, что будет вторая прогулка.
— Было или не было, я тебя спрашиваю? — старичок-следователь сучит ногами по снегу.
— Оставьте в покое, — прошу, — меня и все мое прошлое.
— Мы таким образом уйму людей спасли, — объясняет он. — Начиная с того самого Галилея.
— Вы подделали подписи.
— Таков этот мир, — отвечает он. — Мы прячем правду. Потому что мы — литераторы.
— Вы коммунисты, — я плюю в его сторону.
— Какие мы коммунисты! Только методы схожие.
— Скрываете даже, кто вы такие есть.
— Было или нет, я тебе говорю?
— Не было.
Он велит мне закрыть глаза.
— Это — который уровень? — уточняю я.
— Последний.
— Как звать?
— Пытка небытием.
Стою у окошка на почте. Я — Жямайтис, и он — Жямайтис. Если пожму ему руку, всю остальную жизнь буду гоняться за двойниками. Не прикасаюсь к его руке и не трогаю никаких бумаг.
Потому что прошлого моего нигде уже нет — вплоть до того единственного мгновения, когда я еще, кажется, существую. Стою на вокзале в Париже.
Откуда-то издалека доносится голос:
— Это ты или я теперь в оранжерее беседую со своим розарием?
— Это методика Лебедева, — пробую по-всякому возражать.
— Правильно. А вот и он сам.
И тогда ко мне приближается маленький человек с усами.
— Заблудились? — он задает вопрос.
Я тянусь к чемоданной ручке. Когда я коснусь ее, весь мир оживет, защебечут птицы, замельтешат бродяги, тронутся поезда, и я проживу это время, теряя всех по порядку, пока не останемся — я и этот инжир.
— Я согласен взять эту ручку, — машу в пустоте, в поисках чемодана. — Все признаю, согласен.
— Слишком поздно, — издалека доносится голос, который хрипло меня допрашивал. — Чемодан достался другому.
— Ну так дайте мне взять хоть что-нибудь.
И тогда мне позволяют взять холодную руку Лебедева, я слышу теплоту его слов.
— Йонас, — произносит товарищ, — мы оба прожили страшное время. Мы друг другу его устроили.
Смотрю на его седые усы и по их блеклому цвету я понимаю, что уже пятьдесят четвертый и я уцепился за самую последнюю кончину этого человека. Человека по имени Йонас Жямайтис.
— А все-таки было здорово, — дружески утешает Лебедев.
И я понимаю: нас в Фонтенбло собрали в одно училище для того, чтобы мы потом разлетелись и что-то такое посеяли.
— Расстреляете? — это я спрашиваю.
— Порядок такой, — отвечает друг моей юности. — Весело мы тогда возвращались на поезде.
Он что-то вынимает из своего чемодана, плескает в две рюмки и говорит:
— Я ждал с той поры. Я ждал.
И когда выпиваю, солдат, выросший рядом, стреляет мне прямо в висок.
— Было? Не было?
— Это как посмотреть, — я нарочно его сбиваю.
— Через плечо, — отвечает он.
Я оборачиваюсь и вижу, как солдат собирается выстрелить в чей-то впалый висок.
— Старый, — я молю старика, — ты хоть понимаешь, что вы творите?
— Обращаться только по старшинству, — отвечает мой старичок.