— А говоришь о ней всю дорогу.
— Эта Наталия каждый вечер ездит в Париж, — невпопад объясняю я. — Она любит только Париж и не хочет, чтобы в Париже кто-нибудь полюбил ее. Поэтому каждый вечер она возвращается.
— Ты говоришь о ней без остановки, — Елена беспомощно разводит руками.
— Обыкновенная парикмахерша из Фонтенбло, — объясняю я. — Никто ей не нужен. Хотя, по первому впечатлению, она претендует на всех. Кроме того, она назвала тебя чудом.
Елена прикрывает глаза. Она не близорука, просто смежает глаза, чтобы ясней разглядеть: что там прячется за словами.
— Она что имела в виду? — спрашивает Елена.
— Поезд Париж—Фонтенбло.
— Поезд? — повторяет, как будто я подтвердил все ее догадки.
Но едем мы не купаться в речке.
Тут дело довольно запутанное.
Мы убьем одного человека. А искупаемся по дороге.
У этого человека в кармане мой паспорт. И он всегда там лежал. А у меня — его паспорт, если так можно сказать. Хотя, по правде, у каждого паспорт свой. Даром, что одинаковые.
С этими паспортами хватало мороки еще до войны. Мне приходилось доказывать, что я не владелец полугектара леса и налоги ко мне не относятся, а он объяснял, что не годен для армии и почему это вдруг он должен идти командовать артполком.
Но это была довоенная путаница, я не платил налоги, потому что он их платил, а воинское начальство оставляло его в покое, едва появлялся я.
Попросту говоря, он — Йонас Жямайтис. Не такое уж редкое имя, не такая редкостная фамилия, и ничего удивительного, если так совпало, — и у нас похожие сложности.
Он старше меня года на три. Ростом не с Мозуру, но все-таки. Кость у меня пошире, и его я, наверное, перевешу.
Как-то мы встретились. Это было еще до войны, и задолго. Потом раза два, уже во время войны. И теперь вот снова готовимся.
В телеге ни для кого не тайна, куда мы едем, но все об этом молчат, потому что никак не скажешь “прикончу Жямайтиса Йонаса”, когда Йонас Жямайтис сидит и трясется рядом, он командир для тебя и таких, как ты, — их еще двадцать тысяч.
Я не поверил рассказам, что Йонас Жямайтис вернулся. Отправил Молочницу, она разузнала и подтвердила.
— Говори, — я велел ей тогда.
— Про кого? — у нее получился умный вопрос.
— Про Жямайтиса Йонаса.
— Он наш командир, — был ответ. — Если не больше. Герой.
— Помолчи. И давай сначала.
И она начала сначала.
— Сволочь, если не больше. Выродок. А живет — хоть бы что.
Живет — хоть бы что. Вот исток нашей злобы, хотя и без этого уйма причин прикончить беднягу.
— Он тогда их привез прямо русским в лапы.
— А живет — хоть бы что.
— Хоть бы что!
— И еще под такой фамилией. Он изгадил вашу фамилию.
— А живет — хоть бы что.
— Хоть бы что!
— Жилка не дрогнула. Вез — как молоко сдавать.
— А живет — хоть бы что.
— Хоть бы что!
— Она и винтовку толком держать не умела. Жила — хоть бы что.
— А он ее — как дровину, под корень. И сгрузил, как на бойню.
— И живет — хоть бы что.
Его смерть нам была нужнее, чем свежий воздух. Как будто мы многие годы загибались в невозможном чаду. А кто-то шел мимо и закричал: “Откройте окно”. — “Оно заколочено, — сказали бы мы. — Снаружи. Наглухо”. — “Что вы, — нам бы ответили с улицы. — Дураки. Ну какие же вы дураки!”
И этот свежий глоток был нашей сегодняшней целью. День был — двадцать первое августа.
— Редкая гадина, — сказала она, когда вернулась и подтвердила слухи. — Этот Жямайтис Йонас. Но люди уже перестали вас путать.
— Мало ли кто бродит по свету в башмаках твоего размера, — я ей ответил. — Прикончу и не задумаюсь.
— Башмаки — дело другое, — сказала она.
Она хотела сказать, что непросто прикончить того, в чьей голове твое имя с фамилией получают совсем другой смысл. Его смысл.
— Но вы же ногу на ногу как следует не закинете, — говорит она мне теперь. — Вы совсем нескладный.
— Неправда, — я отвечаю. — Я даже люблю так сидеть.
— Видела я, как вы двигаете ногой, — она говорит. — Иная баба рожает проще, чем вы ногу на ногу…
— Интересное совпадение, — сказал я ему лет двенадцать назад. — Кое о ком приходилось слышать, но встречаться не довелось. Йонас Жямайтис.
Он что-то буркнул в ответ. Только потом я понял, что он ответил: “Жямайтис Йонас”. Он это произнес по-своему. Был январь восьмого, я неженат, за порогом ливень, на сердце пусто, а я, однако, не поленился, и все потому, что он — Жямайтис, он — Йонас.
— Материнская пенсия. — Он помахал бумажканками у меня перед носом. — Плохи дела с позвоночником.
Я спросил, как ее имя.