— Танцуй! Танцуй!
Девушке улыбается черноглазый гармонист, наклонившись к баяну, он почти положил голову на него. А среди пар, кружащихся по хате, легко плывет и Агата. Танец девушек — это белые лилии на трепещущей озерной поверхности, и Агата самая крупная, самая приятная из них.
Плывет «Офицерский вальс» над селом, над землянками, над редкими еще новыми хатами, над обгоревшими печами, зарастающими травой. Природа залечивает свои раны, а человеку хоть и труднее, но тем более это нужно. Кое-кто из пожилых, проснувшись, уловит звуки вечеринки, вздохнет, жалея, что проходят годы, и радуясь тому, что в мире снова царит покой — так пусть вовсю гуляет молодежь!
4
Томаш проводил Чернушевича с товарищами и, хотя только-только занимался день, направился прямо через колхозный луг к реке — там в кустах накосить хоть немного и своей корове. Но, проходя через сенокос, увидел недоношенный клин, кто-то из косцов отстал. Хозяйскому глазу Томаша неприятно было видеть эту недоделку, и он даже остановился. «Кто же это косил, — подумал он. — Вот лодырь, вот лежебока!» Томаш не мог терпеть недоделок, все хотелось выполнить так, чтобы закончить дело сегодня, а завтра можно было начать новое. Он не терпел недоеденного в миске супа и недопитой рюмки. «На столе — недоед, на поле — недород», — говорил он, и все знали Томаша как исправного хозяина. И когда снова после гитлеровского нашествия начали собирать колхозное добро в общее хозяйство, все пожалели, что среди них нет бывшего председателя Антона Красуцкого, а пожалев, решили сделать председателем давнишнего ключника —кладовщика Томаша. Он без книг, без записей знал, кто и что взял в свой дом из колхозного добра, и теперь старательно собирал все это. Однако сам Томаш говорил, что ему не долго председательствовать, что он «не умеет командовать», а жена его, такая же непоседливая, намного подвижнее мужа, уверяла всех, что «Томаш к начальству таланта не имеет». Сошлись на том, что он поработает временно, а потом район, возможно, порекомендует кого-нибудь другого в председатели. И, бывало, рассердят его, а он отмахнется и скажет: «Я — временный, делайте как знаете». Томаш хорошо знал, что надо делать, но в самом деле на все не хватало «таланта».
А дел было невпроворот.
Много земли пустовало в годы оккупации. Процентов шестьдесят уже подняли, а остальное пока не осилили. С трудом управились с севом, принялись за колхозные постройки — ведь все было сожжено: и коровники и свинарники. А тем временем подошла косовица, и пришлось все силы бросить на сенокос. Надо признаться — не все дружно взялись за работу. Не до амбаров, если сами в гнилых ямах сидим, говорили. Томаш понимал, что надо строить хаты. Государство давало заем, бесплатно пилили доски, но этого было мало. Требовалось организовать в колхозе рабочую силу, ибо если ее не организовать, то каждый будет работать только для себя, и тогда колхозное хозяйство отодвинется на задний план. Томаш был очень доволен, что приехавшие из района хлопцы помогли вывезти лес, хорошо, что и Ганне хату они поставили. Он все намеревался пойти в район, чтобы попросить машину, но наступил сенокос, и тут впервые столкнулись желания Томаша с людскими намерениями: многие уклонялись от косьбы, ссылаясь на то, что надо сначала на своей усадьбе навести порядок. У Томаша не хватало опыта и знаний, тогда он махал рукой, бросал свое излюбленное: «Вот лодырь!» — брал косу или топор и работал сам. В труде он отходил, злость стихала, становилось легче на сердце, а ко всему еще и Томашиха подковыривала мужа.
— Зачем тебе ссориться с людьми? — говорила почти каждый вечер Катерина, бегая по подворью и выполняя чуть ли не десять работ сразу. — Или тебе больше всех надо? Ты же временный! Не надо ссориться с соседями. Я и так сегодня во сне видела, что наш сруб горит.
Этот новый, еще не сложенный сруб был тем самым камнем, о который разбивалось давнишнее семейное согласие. Рубил его Томаш короткими утрами, час-другой работал по вечерам, чтобы не отрываться от колхозных дел. Но понятно, этого времени было мало, а человеку хотелось сделать быстрее, и он как-то поработал воскресенье, потом второе. Тут Катерина не смолчала.
— По праздникам работать грешно! Все равно в этой хате не будет счастья. Побойся бога! Вчера, когда заходило солнце, я видела черный крест на небе, беда будет!
Столько примет и столько знамений было у Томашихи, что спокойный и с юмором Томаш начинал не на шутку злиться на жену. Того не делай, этого не надо, тогда-то не берись! Посоветуйся! Он теперь охотно выпроваживал Катерину в церковь, а сам тем временем брал топор и хоть одно бревно, но укладывал в строение. И почему бы соседям так не строиться — постепенно, пока страдная пора, помаленьку, а потом, когда будет наведен порядок в поле, сообща взяться. Так нет, не все так рассуждают. Недаром говорят — что ни человек, то и разум.