Жесткий и обязательный контроль, исключающий движения по замкнутому кругу. Только в новое, вперед!
Удача подстегивала селекционера.
Какое-то постоянное нетерпение ощущалось в каждом поступке, даже слове Пустовойта. Он берег минуты, как скупец бережет золото. Подымался чуть свет, быстро проглатывал завтрак и, высокий, поджарый, вышагивал по тенистому двору «Круглика», направляясь прежде всего на конный двор.
Там его уже ждал конюх и ездовой Жилкин, или, как все его называли за хозяйственность, Кузьмич, молодой, крепко сбитый хлопец. Со скребницей в руках он уже охаживал гнедого Тарзана — верхового коня Пустовойта. Здоровался, приподымая фуражку, спрашивал:
— Седлать?
— Седлай, Кузьмич, — нетерпеливо говорил Пустовойт и похлопывал по шее Тарзана, тянувшегося за обязательным куском хлеба.
— В поле, Василий Степанович?
— Глянем, как там. Вернусь к восьми, когда здесь дела подойдут.
И молодцевато вскакивал в седло. Тарзан крупной рысью уходил по травяному проселку.
На опытном поле всегда образцовый порядок. Ровнехонькие ленты посевов. Безукоризненные квадраты участков. В линейку стоят колья с фанерными дощечками. Все пронумеровано, нигде ни соринки, вокруг участка густые посадки акаций, лавочки для отдыха в тени. Действительно, опытное и образцовое хозяйство.
У селекционера подобрались отличные помощницы. Лаборантки Прасковья Степановна Афанасьева, Анастасия Ивановна Милашенко, Марфа Максимовна Чуйко, Екатерина Федоровна Москаленко начали работать с ним еще до революции. Прошли через годы испытаний, случалось, работали по нескольку месяцев без зарплаты, но никогда не изменяли делу, к которому привязались всей Душой.
Одна из особенностей характера молодого Пустовойта, его таланта руководителя заключалась в том, что ученики и помощники как-то незаметно для себя делались не просто исполнителями, а прямыми соучастниками творческого поиска в селекции. Пустовойт никогда не ограничивался коротким, «что и как» надо сделать, а немногословно, но понятно и увлеченно рассказывал, почему именно так, для чего и какая цель впереди. Может быть, именно потому любая самая кропотливая, нудная или напряженная работа приобретала для выполнявших ее глубокий смысл.
Пока Василий Степанович ходил от делянки к делянке, умный Тарзан с поводом на седле. стоял на дороге и следил темным глазом за хозяином. Стоило тому выйти на проезжую часть, как Тарзан резво мчался к нему.
Потом наступал час решения всяких хозяйственных вопросов. У директора опытного поля не было даже привычных в наше время бухгалтера и плановика, он все делал сам, не только учил студентов, не только выращивал семена, но и продавал зерно, ибо опытное поле находилось «на хозрасчете», как сказали бы теперь; причем спрос в те годы был особенно велик на семена подсолнечника из «Круглика».
Из одной семьи уже зарекомендовавшего себя сорта 7-15-163 Пустовойт путем многократного отбора вскоре выделил более урожайный образец, далеко опередивший материнскую «половинку». Последовал интенсивный отбор на менее грубую лузгу, на скорость созревания отдельных экземпляров, потом на масличность — и вот образцы с шифром А-41 дали наследственно-устойчивую форму. Более 35 процентов масла в семенах! Для среднеспелого сорта это просто отлично.
Пустовойту в том году сровнялось 38 лет. Рушковский шутил: что же скорей накапливается — годы селекционера или проценты масличности в новых сортах?..
Не было в двадцатых годах ни плакатов на стенах, ни кассовых брошюр, ни голоса радио в станицах, но и без наглядной и прочей агитации как-то очень скоро весь Северный Кавказ прознал о новом, хорошем подсолнечнике, и в «Круглик» потянулись ходоки от станичных обществ и от первых степных коммун. Семена не залеживались. Их не хватало на всех.
На ежегодной Всекубанской сельскохозяйственной выставке в 1925 году Василий Степанович с группой ученых института обходил ряды участников, демонстрирующих свой образцы. Были здесь и мешочки с семенами подсолнечника, которые отличались от прежних сортов. Пустовойт узнавал их сразу.
— Откуда, станичник, семена? — спросил он первого дядьку.
— С «Круглика», добрый человек. Мы второй год их сеем. Славные семена, дюже масляные.
— А вы откуда? — спросил он другого участника.
— Из Динской мы, родич привез мне эти семена из «Круглика».
— Довольны?
— А як же! Восемьдесят пудов с десятины…
Вскоре удалось установить, что на Кубани засевали сортами из «Круглика» каждые семь из десятка десятин. А всего подсолнечника было на юге более 400 тысяч десятин, Новые сорта давали ежегодно дополнительно 80— 100 тысяч пудов масла!
В меру честолюбивый, Пустовойт делал из этого факта только один вывод: работает опытное поле не впустую. Но и не в полную силу.
Ах, если бы не ограничения в анализе на масличность! Если бы не медлительные «Сокслеты»! Ведь он уже теперь мог бы удвоить, утроить отбор новых образцов. Есть йз чего брать. Есть кому брать… Но количество анализов Увеличить не удавалось.
Рушковский только грустно вздыхал и оглаживал свой нос, когда разговор заходил об этом узком месте во всей селекционной работе с подсолнечником. По вечерам у себя дома он перечитывал книги, в сотый, наверное, раз разглядывал схему аппарата, пытаясь что-то сделать с ним. Но тщетно! «Сокслет» — аппарат, в котором тщательно продумана каждая деталь. Технология работы с Ним не меняется вот уже десятки лет, и он, Рушковский, похоже, бессилен что-нибудь изменить. Только и остается — покупать новые аппараты, расширять штат лаборантов, саму лабораторию, обращаться с просьбой в соседние лаборатории.
Все это он делал, но Пустовойт продолжал твердить лишь одно: «Мало!»
И вот однажды, просиживая над аппаратом Сокслета который час подряд, Сергей Владимирович вдруг удивился и даже испугался внезапно пришедшему решению. А что, если?.. И отмахнулся — такой простой и грешной показалась ему эта мысль. Почему никто до сих пор не обратил на это внимание, если так просто? Нет-нет, совсем не нужно что-нибудь менять в «Сокслете» или соверщенство-вать его. Достаточно изменить методику анализа. Неужели выход найден?..
Но пока — проверить на опыте. И никому ни слова, чтобы не посмеялись в случае неудачи. Сто раз проверить…
Задача формулируется так же, как и прежде: нужно установить как можно точнее — с десятыми и сотыми долями процента, — количество масла в навеске из сухих зерен любой масличной культуры. Для этого масло удаляется и взвешивается: через дробленые семена пропускают эфир, он и увлекает за собой масло. Смесь эфира с маслом улетучивается в трубки, оттуда попадает в холодильник и постепенно разделяется. Капельки масла медленно оседают на стеклянных трубках, так же медленно стекают в приемник; масло взвешивают и по отношению его веса к весу первоначально взятых семян очень точно определяют масличность зерна. Теперь подумаем: а разве нельзя упростить весь этот процесс? Ведь опыт, в сущности, состоит из двух частей: самого экстрагирования, то есть удаления масла из навески, и сбора, взвешивания масла в холодильнике, причем львиная доля времени приходится как раз на вторую часть. А разве она обязательна? Ведь масличность семени можно определить так же точно и по весу обезжиренного остатка…
Рушковский не отходил от аппарата многие часы. Делал анализы сразу двумя способами — старым и своим, новым. Цифры получались идентичные. Асоблютно одинаковые! Но насколько же проще второй способ! Заложил навеску, дал эфир; и когда процесс экстрагирования закончится, снова взвесил остаток. По разнице в весе определяется процент ушедшего масла. А само масло? Бог с ним, пусть себе улетучивается, оседает, стекает и вытекает! Дело сделано. Можно закладывать в аппарат следующую навеску. Каждый анализ проводится в пять-шесть раз быстрее, чем прежде.