Через несколько дней жалобщик с женой уехал в Фергану и больше не показывался в наших краях.
— Было это совершенно точно в одна тысяча девятьсот двадцать седьмом году, — сказал Саидходжа, характерным движением двумя пальцами снизу вверх накручивая усы. — В окрестностях Шейхбурхана появилось много бандитов. Отец боялся за меня.
Однажды, когда я уходил, он не выдержал:
— Саидходжа, дай мне пожить спокойно.
— А что случилось, отец?
— Говорят, ты собираешься вступить в партию.
— Это верно.
— Ты ошибаешься. Смотри, потом раскаешься, да будет поздно…
— Почему?
— Говорят, руководитель банды и есть тот самый главный коммунист.
— Неправда, — успокоил я отца.
Но сообщение его взволновало меня. Я пошел к Хайдару Усманову, нашему односельчанину. Он вступил в партию в марте 1917 года, когда был в рабочем батальоне в Харькове.
Усманов внимательно выслушал меня. Оказывается, и он слышал, что появилась банда, которая называет себя партийной, а своих людей — коммунистами. В тот же день мы сформировали добровольческий отряд из надежных людей. Затем мы окружили два дома, где в ту ночь укрывались бандиты, и обезоружили их. Судили их открытым судом. В приговоре добавили и за провокационные слухи.
В кижлаке стало относительно тихо, поэтому я смог наконец жениться…
Я думал, что следующий год будет спокойным. Но я ошибся — в окрестностях Ходжента появились басмачи. Нескольких коммунистов нашли зарезанными.
Хайдар Усманов возглавил добровольческий отряд. Я вступил в этот отряд и, бывало, по нескольку дней почти не слезал с седла. Воевать в горах трудно, особенно с противником, который каждую тропинку знает не хуже тебя. Погубила басмачей не только сила оружия, каждый кишлак поднимался против общего врага. Дехкане уходили туда, где был добровольческий отряд, увозили фураж, скот, продовольствие.
— Было это совершенно точно в одна тысяча девятьсот двадцать девятом, незабываемом для меня году…
Наконец меня приняли кандидатом в члены партии. Теперь я уже не перед отцом, не сам перед собой, а перед всей партией за каждый свой должен отвечать поступок, за каждый свой шаг.
Вскоре я узнал, что меня посылают в кишлак Сомгар. В Сомгаре баи скрывали от Советской власти зерно. До меня в Сомгаре было несколько комиссий, но они возвращались ни с чем.
Кроме того, мне поручалось распространить облигации Государственного займа и собрать деньги.
На совещании секретарь горкома Карамян сказал резко:
— Я еще раз говорю вам, товарищи, что его нельзя посылать в Сомгар, — он показал на меня. — Допустим, он выполнит задание и соберет деньги. Но ведь он их пропьет! Кто тогда будет отвечать? А за распространение займа несу ответственность я.
Мне было обидно слышать такие слова, но я промолчал. После короткой дискуссии меня все-таки решили послать.
На следующий день я взял из дому целый хурджун лепешек, сел на осла и отправился в Сомгар.
Километров двадцать пять дорога шла степью. Усталый и взмокший, добрался я к исходу дня в Сомгар. Привязал осла к дереву и пошел в чайхану.
Кроме чайханщика, там никого не было. Он вопросительно посмотрел на меня.
Я попросил чайник чая.
— Чая нет, — сухо ответил чайханщик, — есть только кипяток.
— Ну, давай кипяток.
Чайханщик молча принес кипяток.
По правде говоря, я не знал, как взяться за порученное дело. В Сомгаре жил мой знакомый, но я не знал его фамилии.
Пока я раздумывал, в чайхану вошел тощий дехканин в рваной одежде. Он был босиком. Губы у него дрожали.
— Ради бога, дай мне одну лепешку, — стал он умолять чайханщика. — Мой сын болен.
Чайханщик хмуро ответил:
— Разве ты не знаешь, что лепешки в сундуке, а ключ от него на небе?.. Спроси лепешки у своего бывшего хозяина. Только он может тебе помочь.
— Я у него был. Не дал. Проси, говорит, у Советской власти, это же ваша власть, пусть она вас и кормит.
Я внимательно прислушался к разговору и наконец пригласил дехканина к своему скромному дастархану, протянул пиалу с кипятком.
— Советская власть найдет хлеб и даст, кому нужно, — сказал я. — Но и своих врагов она покарает жестоко.
Я открыл свой хурджун и протянул дехканину две лепешки:
— Отнесите домой, а сами возвращайтесь сюда.
Весть о моем поступке мгновенно распространилась в кишлаке. В чайхану повалили голодные люди. В одно мгновение в моем хурджуне не осталось ни крошки.
Развязались языки. Я сразу узнал о всех кишлачных делах.
Вечером в сельсовете я собрал актив, показал свое удостоверение, где было записано мое задание.
Активисты предложили обсудить план действий, а после этого пригласили меня ужинать.
Едва я вошел во двор, как запахи шашлыка и плова ударили в нос. Я сел за дастархан и удивился: чего здесь только не было: белые сдобные лепешки, шашлык, манту, вино. Начался пир.
Откуда ни возьмись появилась молодая красивая женщина с дутаром. Ее посадили рядом со мной. Она спела две-три песни, а потом вышла танцевать.
— Пейте, — шептали мне слева и справа. — Ну что же вы? — и подкладывали мне самые вкусные кусочки.
Во мне закипела злость: мы тут обжираемся, а бедные люди чуть не умирают с голоду… Наверное, те инспектора, что приезжали сюда до меня, тоже попались на удочку.
Мне хотелось вспылить, но тогда бы я провалил дело. Вспомнились слова секретаря горкома: «Все пропьет». И еще вспомнилось: «Действовать надо умом, хитростью».
Пир был в разгаре, когда я, выйдя из кибитки, решил больше туда не возвращаться. Мне повезло. Я встретил знакомого и пошел к нему.
Разумеется, для организаторов попойки мой внезапный уход был ударом. О том, что я нарушил закон гостеприимства, узнал весь кишлак. Наутро в сельсовет повалил народ. Вскоре я уже знал, где баи прячут хлеб, кто из их «актива» связан с басмачами. Я познакомился с людьми, на которых можно было опереться. В течение нескольких дней удалось разоблачить трех богатеев, у них отобрали спрятанный хлеб и раздали его беднякам.
В это время мне сказали, что из кишлака ночью исчезли некоторые «активисты». Я понял, что это значит. Мы начали срочно собирать оружие и организовали отряд самообороны, Эта предосторожность оказалась неизлишней. Ночью нагрянули басмачи; мы ждали их в засадах на дорогах, ведущих в Сомгар. Бандиты не ожидали такого дружного отпора, бежали, бросив убитых и раненых.
Спустя несколько дней я распространил заем и, попрощавшись с новыми друзьями, отправился в Ходжент.
В город я приехал ночью. Куда сдать деньги? Банк закрыт.
Тогда я пошел к дому секретаря горкома — того самого, который сказал, что я пропью деньги.
Ворота были заперты. Я постучал. Какая-то женщина, не открывая засова, спросила:
— Кто там?
Я назвал себя.
Она не ответила, и я услышал удаляющиеся шаги. Я снова постучал. На этот раз настойчивей.
Женщина вернулась и сказала, что мужа нет дома. Но я знал, что он дома. Перелез через забор и оказался во дворе.
На открытой веранде сидели несколько человек. Секретарь горкома увидел меня и растерялся.
— Извините, — сказал я.
Секретарь горкома наконец пришел в себя.
— Что вы, Саидходжа, — сказал он. — Мы очень рады. — Стал приглашать меня к столу.
— Вот деньги, — ответил я. — Пишите расписку и получайте.
Я бросил ему платок, в который были завернуты деньги.
Секретарю ничего другого не оставалось, как пересчитать деньги и написать расписку.
— Теперь я прошу вас открыть дверь, — сказал я, — чтобы мне снова не пришлось лезть через забор.
Страшно довольный собой, я возвратился домой.