«Она, видимо, старалась допытаться, насколько сильно она влияла на меня; я несколько повторил ей то, что раньше уже говорил, и спросил ее, в свою очередь, как она пришла к Нему. Она рассказала мне и про свое неверие, и про возвращение, и про предшествовавшие этому мучения. Почти неожиданно она меня спросила, хочу ли я верить в Христа, — я сказал «да». «Будемте молиться». Я терялся, что ей ответить; я сказал, что могу ли я с ней молиться, я никогда не молился с другими, но один. Она повторила мне опять, прибавив:, «Я чувствую, что сейчас могу молиться. Давайте вместе».
Это желание поразило его. Он долго отказывался, так как боялся фальши, но, к ужасу своему, видел, что она начинает сомневаться в искренности того, что он говорил ей о своей вере. В отчаянии Ганя сказал, что верует в бога, но что если он ее потеряет, то, может быть, навсегда утратит и свою веру.
«Она стала меня успокаивать, говоря, что если нам должно соединиться, то это будет; она почти сказала «да», но повторила, что я должен положиться на Бога, и спросила меня опять: «будем молиться». Я сказал:, «да». «Христу».
Она стала читать свою молитву, простую, но выразительную, какова была молитва первых христиан. Она просила, чтобы Христос дал то, что нам нужно, чтобы научил нас жить и чтобы в наших отношениях друг к другу не было лжи: она молилась и за меня, чтобы Он открыл мне Себя…»
Он был потрясен и не находил слов, чтобы что-нибудь сказать, когда она кончила. «Противоположные друг другу мысли и чувства боролись во мне, — записал он в дневник, — и я не находил того, что в данную минуту я должен был делать. Перед моими глазами было чудо, свершилось то, что я так желал <…>. Я хотел назвать ее другом, сказать ей «ты» и поцеловать ее руку, но мысль о том, что этим могу нарушить в ее сознании серьезность переживаемых минут, остановила меня, и я решил уйти <…>. Долго я шел пешком, перебирая в мыслях только что пережитое; меня и радовало то, что я так близок стал к ней, и в то же время печалило то, что я мало имел того, что для нее было необходимо…»
Эта запись датирована 15 мая 1914 года, но только 15 сентября, уже будучи в Голодной степи, он записал:
«Итак, она — моя. Как я счастлив, можно ли выразить словами? Я благодарю Отца, подарившего мне ее. Исполнилось все, что я желал и просил у Него. Боже, благослови нашу жизнь…»
Глава пятая
Весной 1915 года Гавриил Зайцев впервые засеял селекционные делянки на Улькун-Салыке.
Тут был не только хлопчатник. Он высеял также рядки пшеницы и ячменя, проса и люцерны, кунжута, арахиса, засухоустойчивого злака джугары.
Среди его первых работ статья о сортоиспытаниях люцерны, очерк ботанического описания кунжута.
Но основное внимание он уделял все же той культуре, с которой Бушуев связывал будущее Голодной степи и всей Средней Азии.
Михаил Михайлович передал ему все коллекции сортовых семян, а также гибриды, которые имелись на станции. Гибридизацией, по поручению Бушуева, в 1913 году занималась одна ассистентка. Цель работы была сугубо практическая: получать сорта, в которых раннеспелость сочеталась бы с длинным волокном.
Гавриил Семенович высеял гибридные семена и тщательно наблюдал за их развитием — в общем, начатую работу продолжил. Но иа легкий успех не рассчитывал, Знал, что для практической селекции пока что наиболее эффективен отбор среди тех пестрых смесей, которые слишком поспешно назвали сортами.
Скрещивание — могучий способ переделки природы организмов. Но чтобы он дал эффект, надо эту природу изучить.
«Близкое знакомство с хлопковым растением необходимо хлопководу, если он хочет работать сознательно». Эти слова старейшего ученого Туркестана Рихарда Рихардовича Шредера Г. С. Зайцев поставил эпиграфом к одной из первых своих статей о хлопчатнике.
Главную свою задачу он видел в том, чтобы наблюдать, наблюдать и наблюдать.
Программу скрещиваний он разработал с чисто научной целью — понять происхождение отдельных видов хлопчатника, выявить их родственные отношения.
Он хотел работать сознательно.
В полном соответствии со стилем Бушуевской станции он изо дня в день с солнцем появлялся в поле и до заката ходил среди опытных делянок, занося в записную книжку все особенности гибридов, сортов, отдельных растений — по заранее продуманной схеме. (Десятки таких записных книжек сохранились в его архиве. В них аккуратные таблицы, заполненные мелкими и четкими, вписанными остро отточенным карандашом цифрами, миллионами цифр.)
Намаявшись за день под палящим туркестанским солнцем, он вечером приходил домой, садился на диван в своем кабинете — ив остывающей вечерней мгле разносились над степью напевные звуки скрипки.
Когда же падала быстрая южная ночь, он садился к столу, и подолгу еще виден был в его окне огонек? он штудировал, одновременно изучая английский язык, новейшую монографию крупного знатока хлопчатника, английского ученого, работавшего в Египте, — Боллса.
В последние месяцы жизни он писал популярный очерк о хлопчатнике. Завершить этот труд он завещал на смертном одре ученику своему — Федору Михайловичу Мауэру. Мауэр выполнил наказ? книга вышла без промедления.
Интересно прочитать в ней «свидетельство» путешественника XIV века Джона Макдональда, уверявшего, что в царстве татарского хана он видел растение, плод которого «наподобие тыквы, и когда они (эти тыквы) созревают, их разрезают пополам и находят там маленькое животное с мясом, костями и кровью, вроде маленького ягненка с шерстью снаружи».
Не менее интересны и откровения более близких к нем времен. Ботаник XVII века Дюре описал растение-животное Скифии, которое по виду походило на ягненка, «и из его пупка рос стебель или корень, посредством которого этот зоофит… связывался, подобно тыкве, с почвой над поверхностью земли; он пожирал вокруг всю траву, какую мог достать по длине своего стебля или корня. Охотники, отправлявшиеся на поиски этого существа, не могли захватить его силой или сдвинуть с места, пока им не удавалось перерезать стебель хорошо нацеленными стрелами или дротиками, после чего животное тотчас же падало, распростертое на землю, и умирало. Если его кости с известными церемониями и заклинаниями клали в рот кому-нибудь, желающему предсказать будущее, то он сейчас же бывал охвачен духом провидения и получал дар пророчества».
Конечно, в XX веке подобным сказкам никто не верил. Однако, штудируя монографию Воллса, Зайцев видел, как мало продвинулась наука в изучении экзотической культуры.
Конечно, уже было известно, что хлопчатник — тропическое многолетнее растение, дающее семена, защищенные не только твердой кожурой, но и волокном, упакованным в виде слоя ваты в похожие на крупные орехи коробочки.
В странах, где с древних времен возделывали хлопчатник, его так и называли — «вата», что в Средней Азии произносят как «пахта» и «махта», в Персии «пембе», на Кавказе «памбук», «панба» и «бамба».
Карл Линней выделил хлопчатник в особый род растений — «Gossypium» («госсипиум»), который отнес к семейству мальвовых, и подразделил на пять видов. Однако это подразделение было совершенно условным; и те, кто изучал хлопчатник после Линнея, делили его на подроды и секции, виды и разновидности, однако распределяли по ним различные формы тоже условно — всяк на свой лад. Царила путаница. И это в том, что составляет основу основ в изучении каждого растения, — в его классификации.
Что же до особенностей роста и развития хлопчатника, то об этом были известны лишь самые общие факты.
Фиксируя в записной книжке данные о времени посева и появления всходов, особенностях ветвления и закладки цветочных почек, Гавриил Семенович очень скоро обнаружил, что хлопковое растение проходит определенный цикл развития, словно это хорошо отлаженный часовой механизм.