Франка поворачивается и решительно идет к выходу. Хильда, заслышав ее шаги, распахивает окошечко и, словно кукушка из ходиков, высунув свой нос и губы, кричит вослед Франке:
— И, между прочим, он у меня первой спал, а не у тебя!
— Ах, ты! — Франка бежит назад, только Хильда, конечно, успела захлопнуть створку. Франка с силой ударяет кулачком по двери, стекло дребезжит и Хильда внутри взвизгивает от страха. Она, идиотка, не понимает еще, что через пару дней снова окажется на постоялом дворе перед ведром с картошкой. Поймет, да поздно будет.
Ну, хорошо, думает Франка, стоя на крыльце и ежась от холода, но ей-то куда теперь податься? Назад, в комнату на чердаке, и реветь? Ну, нет! Найти поручика и все ему рассказать? А если он в Замке или вообще спустился в ихнее ужасное подземелье? Или подождать обеда и встретить поручика у кантины? Как бы, невзначай. А то еще подумает, что Франка навязывается. И не придет вечером. Нет, придет, Франка уверена, что поручик придет, она помнит, как он плакал ночью в ее кровати, он непременно придет. Вот и хорошо, даже повеселее стало. А сейчас она отправится… мм… к учителю, точно, к учителю Зоммерфельду в деревенскую школу, и попросится там мыть полы. На пару дней, пока полковник ее не простит. Учитель — единственный человек в деревне, который не боится полкового начальника, поскольку не подчиняется ему никак. Учителя прислали из города, и отвечает он только перед городскими властями. И Зоммерфельд всегда к ней, Франке, хорошо относился и, наверное, даст ей работу. Поскольку, другого места ей в деревне не найти, так как все прочие перед полковником заискивают и ей непременно откажут. И учитель не будет рук распускать, он человек образованный. Или будет? Теперь ведь за Франку заступиться некому. Почему, а поручик? Ну, посмотрим.
Франка не тот человек, который долго раздумывает. Вот она уже спешит по деревенской улице, подобрав юбки и думая лишь о том, что зря она не поддела что-нибудь теплое, такая слякоть, а туман какой — домов не видно. Вокруг все как повымерло, да и то сказать, кто будет болтаться по улицам в семь утра? Все приличные люди давно заняты делом, лишь она одна ни при чем. От дома пекаря тянет запахом свежего хлеба и Франка сглатывает слюну — обычно, обслужив полковника и еще нескольких старших офицеров, она быстренько делала себе бутерброд-другой, а нет, так ела печенье с сыром и допивала остатки из кофейника. Теперь эта коза Хильда не пускает Франку в ее же буфетную, ну, постой, господь все примечает!
Два смутных силуэта видны сквозь туман, идут навстречу, еще два бездельника. Один явно офицер, видна фуражка, а второй… ой, как здорово, это Франкин дружок-семинарист, миленький, только о нем подумала! Франка останавливается, ее сердечко трепыхается в груди, как скворушка — какой же он, все-таки, хороший! Выша-агивает так, ноги дли-инные, как у аиста, и несет сверток, прижимает к груди, словно ребеночка. При мысли о младенце у Франки даже слезы от умиления навернулись. Она вытирает глаза ладонями, потом машет идущим и спешит им навстречу, забыв все свои беды.
Оказывается, они идут из санчасти, у поручика был приступ головокружения, и пришлось обратиться к доктору. Врач дал ему пилюль и сейчас уже все хорошо. А что же он такой бледный, если все хорошо? Франка щупает поручику лоб, а офицер — это господин Эберт — удивленно разглядывает милую парочку. Конечно, он же еще ничего не знает, вчера все так быстро случилось! Франка имеет полное право щупать поручику лоб, пусть она и не сестра милосердия. Франка быстро рассказывает все произошедшее у дверей буфетной и то, что она по этому поводу думает. Поручик реагирует на удивление вяло, а вот господин Эберт, похоже, все понял сразу, и даже то, что сказано не было, а только подразумевалось. Ого, Людвиг, говорит он, да ты рискованно играешь! Похоже, я тебя недооценил — не успел ты приехать, как уже наставил рога своему начальнику. Быстро! Что же ты теперь будешь делать? Насколько я знаю полковника, говорит Феликс дальше, он такое дело не оставит без последствий, держись теперь! Нет, на рапорт он тебя не вызовет, из-за буфетчицы-то — пардон, мадемуазель — но жизнь он тебе отравит крепко. Что же ты, не знал, на чье имущество покушаешься? Пардон, мадемуазель, еще раз.
— Я н-не покушался, — шепчет Пауль.