— Верно, мастер.
— Дорого возьму, — предупредил Грегор, не в силах оторваться от причудливого танца сумеречных и закатных отблесков внутри сферы. — Такую красоту рушить…
И вдруг спохватился, спросил уже совсем иначе — из голоса пропала несвойственная ему мягкость, глядел мастер подозрительно и ледяно:
— А с каких это пор колдунья из мёртвого города воровством промышляет?
— Тебе что до дел колдунов? — процедила та на одной ноте, будто слова лишнего сказать боялась. — Дали заказ — выполняй. Заплачу, сколько скажешь.
Грегор осторожно опустил шар на потрескавшуюся полку над очагом, заваленную перьями, наждаком, щипцами и прочей мастеровой вещью. А потом с неожиданной прытью выскочил вперёд и схватил колдунью за красный шёлковый отворот мантии. Схватил, но вместо шёлка сквозь пальцы прошёл один воздух…
— Кто ты, иллюзия? — крикнул он, нашаривая на комоде справа склянку с порохом, перемешанным с каменной пылью. — Кто? — страшным голосом взревел он и уже занёс было руку с пригоршней чёрного порошка, как колдунья вдруг осыпалась на пол густой струёй пепла, а на её месте возник сумеречный вор — тёмный плащ, футляр с лютней, перчатки с рунным шитьём, да серебро плещется в зрачках. Не понадобилось и аграфа-барбариса, чтобы узнать Файфа.
— Эй-эй! — воскликнул он, выставляя вперёд руки. — Пороху не мечи! Вспыхнет не хуже рыжего шара!
— Чтоб тебя! — в сердцах прошипел мастер, ссыпая порошок обратно в склянку. — Явился в полночь в обличье колдуньи! Где твой ум, где мои нервы? Дурачина ты, шут гороховый, а не вор сумеречный! Знала бы твоя братия, как командир в бабьем платье шурует!..
— Ну, разошёлся, — с насмешливой, нарочитой неловкостью развёл руками Файф. — Чем я могу искупить вину, мастер Грегор?
— Объясни для начала, зачем тебе такой маскарад понадобился!
— Впечатлила меня вчерашняя ярмарка. Я ведь совсем близко к девушке-кристаллу подошёл, да не успел иллюзию как следует разглядеть. Вот и решил сам попробовать, приноровиться… Кто знает, когда сумеречному вору пригодится мастерство личину сменить?
— Иллюзия, личина, — проворчал Грегор, тщательно обтирая ладони извечной тряпицей. — Врёшь! Тебе, поди, не иллюзия, а сама девушка-кристалл приглянулась. Вот и пришёл.
— Будет тебе ворчать! Шар рыжий с пылу с жару добыл, вот и пришёл поскорей. Сам знаешь, чужие шары при себе держать — спятить недолго.
— Кто бы говорит! Только про «с пылу с жару» не рассказывай. Вижу, что шар давно забрал — совсем остывший. Твой собственный шар уж маковыми прожилками поди пошёл от него. Носишь у сердца не одну неделю, мог бы до завтра подождать. Так зачем на ночь глядя наведался? Ведь и был у меня уж сегодня.
— Шёл неподалёку.
— Вот как. А я другу твоему сказать, что ты в Траворечье нынче бродишь.
— А я и там побывал. Ну так что — купишь шар?
— Куплю. Сколько берёшь?
— А где же гостья твоя? — как бы невзначай спросил Файф, пока Грегор возился с мешочком, в котором за день порядочно убавилось серебра. — Или уже и от тебя убежала?
— Что-то жжётся твой интерес, что искрящая лучина, — усмехнулся мастер, протягивая ему пригоршню монет. Но взять плату Файф не спешил.
— Да, — наконец произнёс он, оглядывая комнату, служившую в тесном домике и прихожей, и кухней, и приёмной для гостей. — Жжётся, что лучина. Никогда не угадаешь, где тебя волчий взгляд подстережёт…
— Это у кого волчий-то взгляд? — изумлённо спросил мастер. Долгие годы знал он Файфа, ещё дольше скупал у него краденые шары, а таких нот в его дудочке[1] не слыхивал.
— У девочки этой. Взгляд волчий, повадки лисьи, а внутри дракон.
— Скорей уж русалка, — растерянно произнёс мастер. — Бери плату да уходи подобру-поздорову. Не лезь к девчонке, дай обвыкнуть…
— На что мне твоё серебро, — странно ответил Файф, не глядя на мастера. — Лучше о ней расскажи. Говорила обо мне? Спрашивала?
— Иди, иди, нечего ей с тобой якшаться, сумерек набираться! — уже громко велел Грегор и твёрдой ладонью упёрся лютнику в грудь. — Иди, дружбы нашей не рушь!