Властитель воров словно застыл. Медленно перевёл взгляд на руку мастера. Медленно кивнул.
— Уйду. Только если захочу — ты её от меня не спрячешь.
И застыл.
По комнате потёк редкий туман с привкусом тимьяна, с запахом вереска, а от самого пола закружила вверх холодная мгла.
— Ну-ка, отомри! — крикнул Грегор, а в голос дрожь пробралась липкой змеёй. — Отомри!
Тёмный лесной ледяной узор от земли взвился, лёг по стенам. Воздух зазвенел морозом, снежной тяжестью. И натянулись в этом холодном мареве инеем струны лютни: тронь — разобьются вдребезги.
Мастер как одеревенел, глядя на лютника. Сам лютник отмирать не думал, лишь мороз крепчал, укачивал жуткой беззвучной колыбельной.
«Словно мысли леденеют, — оцепенело думала Хедвика у замершего очага. — Магия у него ледяная, что ли? Выходит, и такая бывает?..»
Преодолевая холодный сон, она выпрямила руку, вытянула из тумана капли влаги, махнула пальцами, подражая колдунье на площади у балагана…
Горячая волна обрушилась на скромную мастерскую. Душным вихрем смело ледяное беспамятство, ветер разметал замасленные эскизы, всколыхнул занавески, сорвал циновку, сдул, как бумажного змея, склянку с порохом с комода…
Ох и фейерверк случился тогда в доме ювелира Грегора! Площадь Искр таких ни до, ни после не видала. А как отошли от пыли, выбрались из-под осколков — так и очнулись все трое.
Файф повёл рукой — морщась и с усилием — и всё целёхонько на свои места встало, змейки огненные по стенам утихли, дым вытянуло. Грегор осторожно поднял рыжий шар:
— Крепкий какой. В такой круговерти не тронуло. А представь, раскололо б? Места живого б не осталось ни от меня, будь я хоть трижды мастер мастеров, ни от тебя, будь ты хоть трижды властитель сумерек! И от виноградной бы ни косточки, ни волоска б не уцелело. Думай, прежде чем ледяным-то своим норовом швыряться!
— Прости, мастер. Виноградной передай, со злым умыслом не трону, — хмурясь, ответил сумеречный вор. — Платы за шар не возьму. Только скажи на прощанье, откуда порох такой?
— Есть у меня алхимик знакомая, — проворчал Грегор, выпроваживая шумного-ледяного гостя. — На Олёной улице живёт. А ты иди, иди, и всей вашей братии передай, чтобы по ночам ко мне не ходили. А если кто ещё под иллюзией сунется, да с норовом, — не погляжу, ни на что не погляжу, подпалю!
Шоркнула по полу дверь, тяжело вошла, отмокшая, отяжелевшая от стаявшей влаги, в косяк. Зато и лишнее всё, всё чужое словно отсекла.
Хедвика, ни жива ни мертва, сжав руки на груди, всё там же, у очага, стояла.
— Повадился, ухажер, напугал, — по-стариковски пробормотал Грегор. — Уж чем ты ему приглянулась? Успокойся, успокойся, никто тебя не тронет. А тронет — так хватай воду, какую найдёшь, черпай оттуда синь своему шару и шугай их, бестолковых! Где спряталась-то, виноградная?
Он подошёл к ней, замершей среди глиняных горшков и ящичков у очага, но глядел точно сквозь. Осмотрелся, тряся головой. Неуверенно позвал:
— Эй, виноградная? Обиделась, что ли, на старика? Испугалась? Где ты?
Хедвика молча следила за тем, как он ходит по комнате, заглядывает в мастерскую, отворяет витражную дверь в круглую библиотеку... и не замечает её, притаившуюся прямо перед ним.
Она уже позабыла возмущение и испуг, в крови клокотали азарт и причудливое любопытство. И, когда Грегор вновь оказался у очага и в упор глянул в её лицо, не выдержала и рассмеялась:
— Притворяешься, мастер?
— Ах, непутёвая! — подпрыгнул на месте Грегор. — Зачем пугаешь? Где пряталась?
— Нигде не пряталась. Здесь стояла, разговоры слушала, ждала, пока Файф уйдёт.
— Здесь стояла? — косясь на кирпичную стену, переспросил мастер. — Неужто?
— Здесь-здесь.
— Так, значит, ещё и иллюзию наводить умеешь, — мрачно закивал тот. — Не диво тогда, что столько лет в глуши своей жила виноградной, да никто тебя и не заметил. Прав, прав твой Сердце-Камень: очи у тебя волчьи, повадки лисьи…
Хедвика не стала переспрашивать; и так было понятно. Да и будет ещё время для расспросов. К тому же очи очами, а голод к ночи точно волчий проснулся.
— Мастер Грегор, давайте поужинаем, наконец, — предложила она.