Кламантл и Маркоун, не глядя друг на друга, так же молча передвинулись туда, куда указал барон, а правитель Серебряного Древа глядел на них, сложив руки кончиками пальцев, точь-в-точь как жрец, подбирающий утешительные слова для ответа молящимся.
— Нанимая вас, я считал вас волшебниками, и достаточно опытными, — продолжил барон все тем же шелковым голосом, — и даже более того: людьми, обладающими здравым смыслом. И то и другое редко встречается у магов… как оказалось, даже реже, чем я думал.
Он неторопливым изящным движением взял кубок, отпил из него и добавил:
— Вас стоит показывать в балагане за деньги как пару опрометчивых глупцов, годных лишь на то, чтобы разрушать и портить, глупцов, дальнейшая жизнь которых стала теперь предметом для серьезных раздумий, а не несомненным фактом. Вы имеете хотя бы малейшее представление о том, какое количество денег, вложенных мною в Силптар, вы сожгли, взорвали и пустили по ветру нынче вечером?
Маркоун облизал сухие губы.
— Господин, я… — начал было он.
— Помолчи, — почти шепотом откликнулся барон. — Не разевай рот. Слушайте, оба, что я вам скажу; даже и не думайте проявить хотя бы тень неповиновения, хотя бы намекнуть на какую-то самостоятельность. Вы будете сидеть здесь, в этой комнате, пока вам не позволят куда-нибудь выйти из нее, и потратите все свои знания магии на то, чтобы вернуть мою дочь, краеугольный камень моей твердыни!
— Господин, — возразил Маркоун, — я хотел бы…
— Вспомни-ка, юный маг-дурак или дурак-маг, — перебил его барон, — разве я только что не приказал тебе молчать? Или моя власть кажется тебе таким уж пустяком?
Маркоун побледнел, снова открыл было рот, но тут же захлопнул его и покачал головой.
Барон медленно кивнул.
— Это уже лучше, — бросил он. — И все же я думаю, что сейчас самый подходящий момент для того, чтобы напомнить всем вам кое о чем. Вещи, принадлежащие вам троим, самым верным и преданным моим магам — и еще флаконы с вашей кровью, помните? — лежат, спрятанные, в тайниках этого замка, и их столько, что я могу быть уверенным в своей полной власти над Ингрилом, Кламантлом и Маркоуном. Если на какую-либо из этих вещей попадет хоть одна капля крови того мага, которому она принадлежит, его ждет неизбежная долгая мучительная смерть. Причем сразу же. А умирать он будет долго, сотрясаясь в конвульсиях, громко завывая от боли и ужаса, если, конечно, я верно запомнил кончину еще одного глупого волшебника, который некогда служил мне. А теперь — за работу.
Глазу, наблюдавшему за происходившим из укромного углубления в украшавшей карниз резьбе, представились насмерть перепуганные Кламантл и Маркоун, вприпрыжку бросившиеся к своим рабочим столам. Впрочем, если бы этот глаз смог уловить хоть один из взглядов, которые оба искоса кидали на Повелителя Заклинаний, то счел бы их убийственными.
— Сараспер.
Рядом не было никого, кто мог бы произнести его имя.
Целитель глубоко вздохнул. Караулить здесь, в чаще леса, означало прежде всего следить за тем, чтобы не заснуть, да прислушиваться к многоголосому пению насекомых — или к внезапному прекращению этих звуков.
— Сараспер, ты не забыл меня? — В голосе, звучавшем в голове целителя, отчетливо слышалось нетерпение.
— Нет, Предвечный Дуб, — молча ответил целитель.
— Вот и прекрасно. У меня есть для тебя задание.
Сараспер улыбнулся в темноту.
— Конечно.
— Смертный, для тебя будет куда лучше, если ты будешь меньше дерзить и станешь вести себя со священным почтением.
Целитель развел руками.
— Я таков, каков есть. Чем могу служить тебе?
— На волшебницу Эмбру Серебряное Древо наложено проклятие. Удали его.
— Без надлежащего руководства я не смогу даже взяться за это, — подумал Сараспер.
— В эту ночь ты все равно можешь рассчитывать лишь начать работу. Слушай меня и повинуйся.
— Приказывай, Предвечный Дуб, — ответил Сараспер.
С этого мгновения его руки и его сознание проделывали то, что говорил ему шепот в мозгу и к чему понуждали картины, представавшие перед мысленным взором.
Час шел за часом, а он продолжал трудиться. Пот струился по его лицу, как утренняя роса по камням. Краер, а затем Хоукрил отстояли свои смены, а старый целитель сидел, сохраняя почти полную неподвижность, держа раскрытые ладони с растопыренными пальцами над головой Эмбры. Мужчины еще с вечера, не договариваясь между собой, единодушно решили не будить Эмбру для несения караула.