Из всех троих Кламантл казался наиболее сосредоточенным: магия, которую он использовал, извлекала на поверхность отдельные мысли, и он, судя по всему, старательно изучал их, вглядываясь в пламя масляного светильника.
И потому барон был изумлен, когда самый тихий из его волшебников внезапно с оглушительным воплем вскочил из-за стола, закрыл лицо руками и принялся вслепую метаться по комнате, натыкаясь на людей и предметы. Между пальцами у него, казалось, просачивались струйки дыма.
Ингрил даже не оглянулся, зато все остальные, присутствовавшие в комнате, уставились на кричавшего от мучительной боли мага. Девушки побелели как мел. Масляный светильник задымился и угас. Барон встретился взглядом с уцелевшим глазом Маркоуна и рявкнул:
— Куда он смотрел?
Младший из магов взглянул на ореховую скорлупку, лежавшую на карте, расстеленной на столе Кламантла, и мрачно сообщил:
— В Аделн. Кто-то там ударил по нему заклинанием. — Он перевел взгляд на своего раненого собрата и нерешительно позвал: — Кламантл?
Ответом ему был вопль боли и отчаяния. Бейрлдоун обернулся на окрик и отнял руки от лица.
Маркоун содрогнулся. Глаз у Кламантла, похоже, больше не было, вместо них остались две дыры, из которых выбивались тонкие струйки дыма. Губы волшебника дрогнули, лицо перекосила новая судорога боли, и он вновь зашелся в отчаянном вое.
Девушки, сгрудившиеся вокруг барона, вздрагивали и пятились подальше от изувеченного мага, но Фаерод Серебряное Древо спокойно продолжал есть. Маркоун посмотрел на него, затем на Повелителя Заклинаний Ингрила, который, не отвлекаясь ни на мгновение, продолжал трудиться над своим собственным волшебством. Недоверчиво покачав головой, он повернулся к своему столу и, глубоко вздохнув, взял ком глины, которым пользовался для колдовства, творя себе новый глаз.
А рыдания и вой становились все громче и громче. Маркоун дважды протягивал руку к своим свиткам и дважды отдергивал ее обратно. В конце концов он встал, повернулся, нахмурил брови, резко проговорил заклинание, вызывающее глубокий сон, и шагнул вперед, как раз вовремя, чтобы поймать внезапно застывшего Кламантла и тихо опустить бесчувственное тело на пол.
Дым наконец-то прекратился, и Маркоун увидел, что глазные яблоки у его коллеги все же остались. Но они были обожжены добела. Маг передернул плечами, поднял глаза и обнаружил, что барон пристально глядит на него. И в глазах Фаерода Серебряное Древо легко было рассмотреть выражение, похожее на презрение.
— Я не могу работать в таком шуме, — объяснил Маркоун.
Барон пожал плечами.
— Надо учиться. Посмотрите-ка туда, — Он кивнул в сторону Ингрила Амбелтера, который спокойно и без спешки устанавливал ювелирные тисочки, чтобы закрепить один из лежавших перед ним на столе волосков Эмбры Серебряное Древо, — Ближе к вечеру я поручу ему восстановить глаза Бейрлдоуна.
Маркоун кивнул.
— Прошу прощения, господин, но я не могу не задать вам один вопрос: почему мы задействуем Аделн, раз очевидно, что там не приветствуют даже тайного наблюдения издалека?
Если бы самый молодой волшебник Серебряного Древа не испытывал такого страха перед бароном и немного меньше опасался последствий своей дерзости — а ведь его вопрос был именно дерзостью, — то он, несомненно, смог бы наконец заметить глаз, глядящий из потайного отверстия за спиной барона, глаз, который, почти не отвлекаясь, наблюдал за правителем Серебряного Древа и его Темной тройкой на протяжении уже нескольких недель. Но, увы, он его не заметил.
Барон Серебряное Древо взял со стола кубок, внимательно осмотрел его, будто никогда прежде не видел, сделал небольшой глоток и сказал, разглядывая вино:
— Потребность задавать вслух вопросы и интересоваться вещами, которые их не касаются, — это порок, присущий, похоже, всем волшебникам, — Фаерод Серебряное Древо говорил, манерно растягивая слова, — и, как это ни прискорбно, даже тем, кого я считал верными себе.