- Ты постой, постой. Цена? – остановил его Сейфулин.
- Палатка почти новая. Может, пару раз ставилась. И это же «Арктик Фокс», ребята! За двадцатник отдам.
- Целковых? – полюбопытствовал Олег, хотя куда им такой шик, если вместе с наследством Кучи набиралось всего шестнадцать целковиков плюс пять скребцов. Еще есть серебро, но его уже не в счет. Ну отдадут все за палатку и спальники, а дальше что?
- Нет, скрябовых, разумеется, - Шумский потряс монетой, затем потер ей нос.
- Извини, Николаич, мягко говоря не тянем даже на алюминиевый каркас, - признал Гусаров. – Нам попроще и двухместную.
- «Феррино» - итальянская. Двенадцать скрябцов.
- Не, - Олег мотнул головой. – Сказал же, мы в затруднительном положении. На мели, в общем. Можешь подобрать что-нибудь совсем простенькое, чтобы поместиться в десять целковиков. Палатку, пусть простая, тертая брезентуха, и спальники в эти же деньги. И пару задрипанных рюкзаков, если выйдет, бонусом.
Шум снова помрачнел, словно вспомнив о крысах, убрал монету в карман и сказал:
- Давай так, Олежек. Пороюсь в закромах. Поскольку тебя и Асхата я с особенностью уважаю, то может и найду чего к завтра. Да, - спохватился вдруг лавочник, - с медикаментами что? Куча мне обещал по списку.
- Ничего. Без товара мы, - Сейфулин кивнул и миленько улыбнулся выглянувшей из-за шторы Ларисе. Красивая, стерва, но еще молодая. И Шум ее от себя ни на шаг.
- Подвели вы меня, ребятки. С аптекой очень подвели. Рассчитывал… Ведь от озерных заказы, а я здесь всегда аккуратен, - Михаил Николаевич дунул на среднюю лучину, затухнув, она пустила длинный дымок. – В общем, до завтра тогда, - добавил он, давая понять, что разговор закончен.
О патронах Гусаров предпочел сейчас речь не вести.
Глава 4
От Шума двинули сразу в Пещеры, сократив путь по навалам колотого льда между избенками. Сейф все озирался, не обозначатся ли где Бочкаревская сволота. Нервы все-таки пошаливали. Если явятся, что делать? Вскинуть двустволку и разрядить дуплетом? Если будут стоять кучно и недалеко, то картечь всех посечет. Правда, за этим сам не жилец. Раньше, чем докажешь свою правду, из тебя душа черной птицей в небо. Стреляли и в Приделе, и в самих Пещерах часто. Вон «Горячий Лось» что в питейном зале, что снаружи хранит в бревнах следы десятков пуль, и кровь на полу так въелась, что навеки. Такого сорта разборки оба верховоды решительно не одобряли: если виновники свои, самовольцы, то могли отлучить от поселка на серьезный срок или навсегда, а если захожие, то расстрелять смели за стеной без лишних вопросов. Помнился случай, когда четверых из шахт натурально повесили за то, что в перестрелке с их с местными буянами пострадал племянник Хряпы. И висели шахтинские неделю посреди Придела, качаясь на свирепом ветре. Их промерзшие насквозь тела бились о столб, и звук стоял такой неприятный, будто в двери постукивает чурбаком сама смерть. Но карательные меры не слишком работали: народ даже в лютую стужу горячий, и сначала пускает в ход ножи, стволы, и только потом вспоминает, что это может кому-нибудь не понравиться. Да не везде же у верховод глаза и уши. Частенько к утру в Пещарах или под избами лежал окоченевший труп, а то и несколько, и никто не мог предположить, откуда такое горе горькое свалилось.
Ближе к ступеням, взбивавшимся по неровностям скалы, располагался автопарк самовольцев, обнесенный низкой, грубой оградой точно загон для скота, и основательно засыпанный снегом. Машин под огромными сероватыми сугробами уже не определишь, только грязно-зеленый передок «Урала» торчал из-под обвалившейся снежной горы. Гусаров помнил, что кроме грузовика, чудом добравшегося по бездорожью до Пещер, хранилось здесь несколько «Нив» и «УАЗиков» и пара джипов. Остальной транспорт, тянувшийся по мудреным дорогам кряжа еще до Девятого августа остался длинными колоннами в низинах, а затем его смыло бурлившей повсюду водой. Большинство машин под скалой раздербанили до основания – пустили на металл. Действительно, чего толку с них, если баки пустые? В первое время после падения астероида, когда вокруг бушевали сумасшедшие ураганы, и клокотала вода, бензином и солярой здесь по глупости грелись – сожгли все, и никто не думал, что колесная техника может весьма пригодиться. Сейчас бы вдохнуть жизнь в погребенный снегом и людской беспечностью «Урал», сколько можно полезных рейсов на нем сделать в тот же Оплот или рудные шахты! Многометровая толща льда, слежавшегося снега по низинам и складкам гор сровняла ранее непреодолимые преграды, и можно найти дорогу в любой конец кряжа, даже за его пределы. Было бы только топливо. И может, будет оно. Несколько умников, работающих на Скрябцова, придумали, как из пирита извлекать серу, затем производить серную кислоту. Кислотой в пластиковых канистрах заливали опилки и путем каких-то хитрых махинаций целлюлоза превращалась гадкую муть, содержащую глюкозой. Ну а дальше все просто: сбраживай эту гадость в тепле и заботе, гони с нее ядреный самогон или по-умному спирт этиловый. Хреновый, если честно, выходил самогон. В первый день эпохальной алхимии Скрябцов все двадцать литров продукта позволил распить. Кто ж от халявы откажется? Заметная часть поселка ходила пьяной, а на следующее утро смертельно больной: одни блевали чуть ли не потрохами, матерились и тряслись, у других от головной боли едва глаза не лопнули. Несколько человек в печальном итоге померло. Но, так или иначе, поднабравшись опыта, самогон нормальный производить научились, очищали его по-всякому, фильтровали, отстаивали. В результате, что в «Горячем Лосе», что «Китае» или «Иволге» появились горячительные напитки. В каждом заведении свои, фирменные, то на скорлупках кедровых орехов настоянные, то на мерзлой бруснике или кислице, прочих ягодах – пить можно, но дорого. Только большей частью Скрябцов использовал самогон не для попойки народа, а для изготовления чистого спирта под свое великое детище: переделанный бензиновый двигатель, неровно фырчавший теперь на этаноле. И фырчавшего не ради забавы, а крутившего электрогенератор: во многих уголках пещеры желтел электрический свет. Огромный додельник этот Скрябцов, хоть и деньги дерет за всякую мелочь, богатеет словно Крез, но и польза от него ощутимая в поселении и на сто километров вокруг. И железо по его инициативе плавить начали, ковать всем необходимый инструмент, и порох делать, и товаром торговать не натуральным обменом, а цивилизованно - за монеты.