И вдруг громом небесным мат за дверью. Точно за дверью их каземата. Лязгнул засов, на пороге в полумраке здоровенная фигура сторожевого, глаза бешеные, АКМ наизготовку.
Гусаров понял, что спалились. Сейф ножовочное полотно прятать не стал. Зачем? И так все ясно.
Глава 9
- Коля, Амин! Сюда бегом! – выкрикнул сторожевой, взрывая ночную тишь хрипловатым басом. И шевельнул стволом в сторону Асхата: - Бросай инструментик! Мордой к дальней стене! Как людей вас хотели до утра не беспокоить, а вы вот что суки творите!
- Давай тихо, а? – Сейфулин попятился к стене, крепко припадая на раненую ногу. – Чего орать, брат? Ну чего так орать?! Ты в панику как баба, а ничего хренового не случилось!
Сейф неохотно разжал пальцы, роняя на пол ножовочное полотно. Вот и умерла последняя надежда. Ни Нурс с Леней не пожаловали, ни Бочкаревские, и с побегом так глупо спалились. Татарин клял себя последними словами за неосторожность. Ведь спешил, спешил, хрен моржовый. Тужился работать пилочкой, не жалея рук, а надо было с расстановкой, с оглядкой. Надо было ухо прикладывать к двери, слушать, все ли в коридоре хорошо. И еще вопрос, все чаще ворочавшийся в голове: если ни Нуриев, ни Бочкаревские до сих пор себя не проявили, то может, все приключившееся по пути на стрелку с Ильей вовсе не подстава? Не заблуждается ли Олег насчет этого? Вполне возможно, что те два урода стреляли возле «Лома» не по чьей-то задумке, а так, с дуру или попутали чего-то. Когда поняли, что попутали, пальбу прекратили и мигом смылись. Охранники не стали слушать Олежкины аргументы тоже вовсе не потому, что так устроили Бочкаревские или тот же Нурс, но потому что жизнь в Пещерах такая паскудная: людям друга на друга наплевать. Попал случайно в глупый оборот, и никому не интересно виноват ты или нет. Кто-то должен же быть виноват, а легче всего сделать козлами отпущения чужаков. И если так, то зря они питали какую-то надежду, будто Руслан или Сидон от Бочкаревских ходоков будут держать их жизни на нитке и подергивать за нее, пока не выведают что-то важное. Нет больше той нитки, и жизни осталось всего ничего. Сейчас прибегут охранники, если сразу не изобьют до смерти, то до утра помучают и с рассветом в мир теней без всяких церемоний.
На Гусарова, сидевшего на полушубке в углу, сторожевой тоже рыкнул:
- Тебя тоже касается: встал на ноги и рожей к стене! Ох, вы нарвались, засранцы! – не отводя калаша, он нехорошо зыркнул на пропил в запорном стержне и недобро удивился: «Надо ж, сколько успели! Если бы не услышал тихий визг пилочки, то к рассвету могли вырваться, и нашли бы Коля с Амином мой еще тепленький труп».
Олег нехотя встал. Была мысль: сейчас прыжком к простенку возле двери, потом кувырок ему под ноги. И там уже кто кого. Успеет эта горилла нажать на спуск, значит, выйдет в теле Олега Владимировича много дырок. А не успеет, то тогда у кого больше в руках дури и в ком больше отчаянной дерзости и воли к жизни. Только сторожевой этот, как его там нарекли: Слава Беда – действительно, что Беда – уже кликнул подмогу. Теперь при самом удачном раскладе с раненым татарином далеко не уйти.
Встав и повернувшись вполоборота, Гусаров еще не отказался от задуманного. Все прикидывал, успеет ли пещерный зацепить очередью Асхата, если ровно сейчас броситься к противоположному простенку. Решился бы он на такое почти бессмысленное дело или нет, неизвестно, только Беда вдруг сказал:
- Ну-ка, волосатый, поверни рожу!
Гусаров повернул, стараясь разглядеть лучше сутулого и широкого в плечах мужика, стоявшего в полумраке у распахнутой двери.
- Олег, ты? – понизив голос, настороженно спросил охранник. – Что ли Гусарик?
- Я как бы. Ты кто? – Гусаров всмотрелся в его лицо: борода широкая, курчавая, от правого глаза по щеке безобразные шрамы. Верхняя губа разорвана, срослась так, что видно два передних зуба – будто Дракула, жизнью подратый.
- Я кто? Полтора года назад: Оплот, мы с голоду хирели. И ты, и твоя Иришка со Светой, и я с Вовкой. А? Не помнишь, кто я?! Сальцевы с нами по соседству жили. Ведь должен помнить, как они убили старика Алексеевича, мол, все равно помрет. И убили, и ели его целый месяц, пряча тело от других где-то в сугробе. У многих тогда в голове было одно безумство, - он опустил автомат, шагнул в камеру. – А ветры все дули, ломая лес, занося долину снегом. Как же не помнишь, Олег Владимирович, меня, Славку Бедунова?! В Оплоте от вас ближе к стене жил. Ну?