- Давай потихоньку, - Гусаров убрал бинокль и снова накинул капроновые лямки.
Протянув до спуска, он отвязал от груженых саней пустую пару, передал ее Герцеву. Сам проверил крепление веревок, хватавших брезентовый тент, дождался, когда Сейфулин разберется со своей связкой. Спуск в долину на последнем этапе крутой, и следует относиться внимательно к каждой мелочи. Вытряхнет груз на кочке, потом ходи по склону, ищи-свищи рюкзаки, разлетевшуюся мелочевку. Или занесет на камни, тряхнет, ударит – полозья вдрызг. Тогда вообще беда: на ремонт уйдет полдня, и простаивать придется не в самом удобном месте.
- Готовы? – Олег глянул на Сейфулина и Нурса, собравшегося устроиться барином на покрытом мехом сидении.
Асхат кивнул, натягивая потуже ушанку и застегивая пуговицы, одновременно подумывая, как ему управлять санями с больной ногой. Ведь если ей придется тормозить, то не торможение выйдет, а одни слезы.
Став на полозья позади саней, Гусаров оттолкнулся и начал спуск.
Несло не особо быстро. Только к средине ската сани пошли в разгон, хрустя ледяной коркой, подпрыгивая на буграх. Притормаживая, Олег удачно вывернул на изгибе: торчавшие из снега скальные огрызки остались слева. Впереди только дюжина опасных валунов и уступ. Вот его лучше обкатить подальше. Кто знает, насколько плотно лежит снег по краю? Поедет жирный пласт под тобой, и полетишь в пропасть с последим в жизни воплем.
Нуриевские теперь не дуркавали. Поняли на третий день пути, что даже на санях следует кататься с умом, а не свистеть и улюлюкать как дети, добравшиеся до забавы. Вот южная кромка обрыва осталась слева, впереди прямой спуск к берегу Колквы. Прямой-то прямой, однако, крутой и ухабистый. Сани все быстрее, и ветер по лицу бьет холодной лапой. Из-под полозьев брызгами снег. Гусаров зажмурился, а через мгновенье засек, как по берегу вдоль редких кустов вереска двинулись приземистые быстрые силуэты. Раз, два, три… Шесть или больше. Волки!
Сани неслись, гудя, подскакивая на ухабах. Теперь их не остановишь, особо не свернешь: хоть управляй, хоть нет, все равно прокатишься мимо обледенелых зарослей. В десяти шагах или тридцати – нет разницы, ведь серая стая не стоит на месте. Ее голодное рычание и лязг клыков настигнут тебя не через минуту, так через две.
- Волки! – проорал Гусаров, обернувшись на отстававшие от него сани. Ими довольно сноровисто правил Илья Герцев. Метров на шестьдесят-семьдесят выше, только объехав опасный скат к обрыву, появились груженные сани Сейфулина.
- Волки! – во все горло повторил Олег, притормаживая ногой и заворачивая влево – дальше от речного берега, где сплошные наносы и рытвины, оставленные бушевавшей после Девятого августа водой. Там легче укрыться волкам от пуль. На голом снежном поле хоть есть шанс, что самовольцы накроют стаю плотным огнем из автоматов. Только сумеют ли на ходу?
Изо всех сил перекладывая собственный вес, заворачивая сани влево, Гусаров выматерился. Ну как же хреново без ствола! Хотя бы Славкин обрез с двумя патронами, и то имелась бы возможность постоять за свою жизнь. Вспомнились слова Хвата, мол, если какая заваруха, вас будем беречь не меньше чем себя. Сукины дети! Чесать языками легко, а когда жизнь подкладывает тебе очередной крендель, то все эти душевные балаболы только разводят руками: кто ж знал, что так будет! жаль! как жаль! да упокой Господь его отважную душу… Была мысль еще: оставить сани и кубарем в сторону, застрять между валунов, не докатиться до стаи. Но поздно уже, да и мысль не особо полезная. Ведь расшибешься, и нет ни капли уверенности, что серая смерть не настигнет тебя под скалой беспомощного как младенца, с поломанной рукой или ногой.
Первые выстрелы раздались, когда Олег почти достиг конца спуска. Кто дернул спусковой крючок АКМ, Гусаров не мог видеть, потому что последние секунды не выпускал из внимания стаю, устремившуюся ему наперерез. Очередь дали не прицельно, надеясь отогнать зверье звуком выстрелов. Что возьмешь с неопытных пещерных? Бешенный от голодухи волк не боится ничего. Сколько случаев, когда хищник, изъеденный насквозь пулями, все равно пер на стрелка, рыча, брызгая кровью. Затихал лишь, когда останавливалось сердце. Но не редко до смертельного мига зверь успевал сомкнуть челюсти на чьем-нибудь горле.