С Басом, Мобилой и Хватовым все понятно, а вот Егор Полесов в шайке Нуриева – темная лошадка. Мутный тип. У него даже кликухи не имелось. Хоть Нурс, хоть лопуховатый, не сдержанный в словесах Басок так и называли его: Егор. Гусаров, сунув в рот несколько кедровых орешков, покосился на Полесова: рожа вечно недовольная, точно страдающая от зубной боли, за то всегда выбритый, аж щеки лоснятся. Каждое утро жужжит заводной бритвой – это у него святейший ритуал. Прошлые дни, когда стояла оттепель и тропа местами раскисла, так он обходил грязь с особым старанием, и обтирал о снег сапоги. Чистюля, интеллигент, блин. Но с оружием обращаться умеет. И его ухоженному образу как-то не очень подходит штопаная «аляска». Такому персонажу больше к лицу костюм с галстуком, дубленка и норковая шапка. В лапы вместо калаша дипломат. Может, Полесов - человек одного из пещерных верховод? Олег раньше думал над этой версией, но всякий раз ее отбрасывал. Если бы Хряпа или Скрябец прознали о местечке Павловского и предстоящем походе туда, то разве бы направили они всего одного свояка? Чушь. Они бы снарядили большую группу из охранников и охотничьих людей. Если Земля чудес существует, и там всего о-го-го, как расписывал Илья, то пещерные верховоды поднатужились скорее подмять это о-го-го под себя. Если контейнеры с оружием, жратвой и шмотьем попадут в другие руки, то здесь вопрос даже не в прошедшем мимо добре, а куда более серьезный вопрос. Ведь такие значительные ресурсы в чужом ведении – это прямая угроза экономическому могуществу Пещер. Не может быть Полесов засланцем Хряпы или Скрябцова – это сто пудов.
- Там точно все пучком? – настороженно спросил Леня, кивнув на ворота. – Отвечаешь? А то быканут твои выселковые. Мне такие расклады нахрен не нужно.
- Нормально будет, - отозвался Гусаров. – Если сам будешь с людьми нормально.
Остановившись на бугре, Олег оглядел Выселки. Стена из худых, кривеньких бревен невысокая, чуть более чем в человеческий рост. Возводили в спешке, кое-как ковыряя мерзлый грунт, кто заостренной палкой, кто ножом или топором. Ведь лопат, говорят, было на всех только три. Ворота – не ворота, а скорее калитка. От зверья не слишком напористого защитит, а лихие если бы решились напасть, вынесли бы в два счета. Только не зарились на Выселки окрестные банды: нечего взять в этой нищите. Да и к тому времени, как образовалось горестное селение изгнанных из Оплота и Самовольных пещер, крупные банды перевелись, а по кряжу гуляли ветры, заворачивали крепкие морозы.
Хат за стеной почти не видно, кроме четырех со свежесосновыми крышами, срубленных в этом году и Лувра, выделявшегося шестом над скрещенными балками. Издали еще пахнет дымком, значит, теплится жизнь. От тропы по насту цепочки следов: к распадку и через обширную вырубку к тайге. Из-за стены доносится то ли чей-то смех, то ли плачь.
- Чего стоим? – осведомился Полесов.
- Так… Давно не был. Перебираю старую грусть, - Гусаров подтянул черную ленточку, державшую волосы на затылке, и зашагал к воротам.
Стучать не пришлось. Сторожевой заметил гостей еще у поворота тропы, и скрипнул засов.
Олег Боровика сразу и не узнал, пока тот не подал особенный, скрипящий точно дерево на ветру голос. И как его узнаешь: борода прежде черная и кроткая теперь посветлела от седины, повисла длинными прядями. И глаза у него провалились. Не глаза, а темные ямочки, разделенные худым горбатым носом.
Обнялись прямо у ворот. Тут же Санька Дедюхов подбежал, от радости или неожиданности чуть не выронил двустволку. Пока болтали, Басов с Полесовым стояли в сторонке, проявляя неудовольствие. Рассказывать сторожевым за Ургина, Кучу и всех последних неприятностях Олег не стал – не ко времени как бы. Расспросил, все ли из общих знакомых живы-здоровы, узнал на месте ли Миха-саночник и, пообещав к вечеру наведаться, махнул пещерным, чтобы следовали за ним.
Выселки хоть и малы числом поселенцев, но размахом не меньше Оплота. Широко так расстроились вовсе не оттого, что жить хотелось вольготно. Дело здесь в другом: начиналось поселение позже других, и место выбирали в спешке. Даже не выбирали, а просто стали между склонов кое-как защищавших от ветров, привлеченные прочным зданием, где прежде обитали геологи. Большинству места в старых стенах не нашлось и те поспешили окопаться, возвести хоть какое-то жилье, чтобы спрятаться от лютовавшей стужи. Когда землянки начали рыть, прогревая мерзлую землю кострами, то обнаружили: то там грунт каменистый, то там не возьмешь даже ломом. Вот и строились выселковые жилища без порядка, плана, не тесно одно к другому, а вкривь да вкось. Не имелось здесь ясно обозначенных улочек, как в Самовольном Приделе или Оплоте. Жилищами как были, так и остались в основном землянки, накрытые бревнышками. Некоторые примитивно вровень с землей наподобие армейских блиндажей, над другими вырисовывалось что-то вроде двухскатных крыш, выстроенных через месяцев восемь после Второй волны, чтобы сделать земляное обиталище малость удобнее. Кое-где торчали дымоходы, сложенные из камней, скрепленных глиной. В землянках, оно, конечно, не житье. Особенно, если тебя судьба одним махом перенесла из благоустроенной городской квартиры в это выселковое горе. Живешь как зверь в норе, грязь под ногами, со стен сыплется землица, вокруг темнота, сырость, холод. Только эти землянки, в пору, когда кряж колотили землетрясения и били ураганы, оказались более надежным убежищем в отличии от ладных избенок в Оплоте. В Выселках от проклятых ветров почти никто не пострадал. Оно и понятно: какой ветер сокрушит твой дом, если он в земле. Избы же, что торчали у южной стены, маленькая кузнеца, в которой двоим не развернуться, склад и церквушка, появились этой весной. В центре Выселок красовалось самое заметное зданьице с проказливым названием «Лувр». Родилось оно (вернее его основа) задолго до основания поселка и самой скорбной даты: Девятое августа. Была здесь прежде заброшенная база геологической партии: добротное строение аж на бетонном фундаменте со сварным каркасом, обшитым доской. Кому и зачем взбрело строить такое вдали от поселков докатострофической эпохи, неизвестно. Но хорошо, что было. Помогло оно изгнанникам с Черного Оплота зацепиться за это место, и кое-как основаться. Потом уже к Лувру в несколько этапов пристроили правое и левое крыло из отборных кедровых бревен, укрепили, как следует, землей и камнями. Французское название выселковому дворцу прилипло вовсе не от чьей-то забавы, а имелось тому веское основание: над входом изначально была выцветшая, омытая дождями надпись «Лув…». Освежили ее смолой, смешанной с сажей, и дописали букву «р». Теперь в нефранцузском Лувре под одной крышей располагалось и жилище верховоды, Серьги, и лавка, почти всегда пустая, и зал собраний, чаще служивший разнесчастным кабаком с названием «Кардинал».