Гусаров и ответить ничего не успел. Непонятно, чего так саночника задело. Может не пил давно и от полбутылки растащило на необъяснимую дурь. Может грелась в душе неприязнь к пещерным (уж она у многих, по всем нищим, обиженным поселениям), грелась, грелась и вот, закипела. Или скорее все сразу в одном флаконе. А Басу не следовало лезть в разговор таким образом. Думал, что за консервы и золотишко все ему в раз на блюдечке? Просчитался. Ведь к людям, тем более обиженным нужен подход. Для таких уважение и доброе слово зачастую весят больше чем пуд золота с ящиком тушенки в придачу.
Тем временем, Миха продолжал, покрикивая все громче:
- Святым за так не разбрасываюсь! Прикажете еще Пашкины сапоги отдать? Вот вам! – он резко согнул правую руку, хлопнув левой по предплечью. – Валите отсюда! И ты Олеженька, ноги в руки!
- Да успокойся ты, - попытался утихомирить его Гусаров, тронув за край сальной телогрейки. – При чем здесь память? Речь о честной сделке. И если пожелаешь, вернем твои карты. Нам бы их только на время.
- Память при чем? Ты с пещерными связался, и память тебе точно отшибло. Не врубаешься уже, что не золото ваше главное, а люди! – выселковый дернулся, отталкивая руку Гусарова. Увидел, как из-за ширмы выглянула жена, встревоженная, напуганная. И заорал, указывая на выход: - Валите отсюда, суки жирные! Вон! Базар закончен!
- Эй, ты не прав! – Полесов медленно поднялся с доски.
Леня в первый миг опешил от этой дури. Шумно выдохнул, спуская пар, и вытворил, что давно велело сердце – сунул выселковому кулаком в физиономию. Миха, - чего с него взять: щупленький, жалкий, - отлетал к занавеске и растянулся у ног супруги кверху бородой. Та затрепетала вся, наклонилась к мужу.
- Ушлепок дранный! – метнул вслед саночнику Басов, схватил одной рукой автомат, другой карты со штабеля дров, и распорядился: - Валим!
Полесов первым двинул к выходу, столкнувшись нос к носу со старшим сыном Силантьева у выхода.
- Денег оставь! – потребовал от Лени Гусаров.
Леня, перехватив калаш, неохотно сунул руку в карман. А Миха оказался неугомонный и на редкость шустренький. Вскочил на ноги и кинулся на Баска точно коршун, как раз в неудобный момент, когда лапа самовольца была занята монетами.
- … - взорвался матами саночник, вцепившись сначала в куртку Басова, потом в карты, торчавшие у того из-под мышки.
Одновременно левая рука Силантьева потянулась к колоде, где покоился нож. Олег вовремя засек это движение. Положение и без взмахов тесаря было пренеприятное. Накатывал вовсе не нужный скандал, который неведомо как аукнется в поселке. Если бы саночник пырнул Баска, то дело совсем бы приняло дурной оборот: тогда бы в ход пошли калаши, и следом стали на уши все Высылки.
Перехватив Михину руку, Гусаров ударил того коленом в пах. Едва выселковый согнулся, приложил его кулаком по затылку. Силантьев рухнул на пол, прихватив с собой длиннющий лоскут одной из штабных карт или даже двух. Времени разбираться не было: Оленька, испуганная и стонавшая в первые секунды заварухи, схватилась за ружье. Бабы бывают смирные и пугливые, а еще встречаются пугливые, но буйные. От таких не знаешь, что ждать, они особо опасны. Заряжена двустволка или нет, проверять ни у кого не было охоты.
Басов вылетел из землянки, едва ли не опередив Полесова. Егор успел сложить двумя ударами старшего сынка Силантьева, кинувшегося на него с топором.
- А ты, Гусарик, молодец, - выдохнул Леня, сбавляя шаг перед дровнями, едва видными в опустившихся сумерках. – Думал, только добавишь проблем: впишешься за своего вальтонутого друга. Теперь-то понимаешь, что базара о ночлеге в этой жопе быть не может? Или у тебя снова свое мнение?
Из землянки донеслись крики Силантьева, и визг жены, пытавшейся его удержать.
Глава 3
Бывают в жизни такие расклады, что, сам того не желая, становишься на сторону людей, которых недавно недолюбливал и презирал. Сам уподобляешься им, и в неожиданных переделках поступаешь так же паскудно, как они. Потом хоть объясняй себе, хоть со всей изворотливостью доказывай, мол, так вышло, по-другому никак нельзя – все равно эти вшивые оправдания имеют мало значения для беспокойного демона, сидящего в тебе и называемого «Совесть». Совесть… она глуха к оправданиям, и грызет каждую минуту днями, ночами. Некоторые считают, будто Совесть – это одержимость или этакая болезнь. От нее можно вылечиться, если меньше прислушиваться к ее неугомонной возне и всегда поступать рационально. А на до ли?
Вот Миха-саночник, чем он заслужил кулаком в рожу? Тем, что не пожелал отдавать свое добро за несколько золотых? Спору нет, армейские карты ему ни к чему, а кому-то они край как нужны, но Мишкино право продать их или приберечь для личных нужд. Значит, отняв у него карты, повели себя пещерные по-бандитски. И Гусаров в разбое сыграл не последнюю роль: именно он приложил саночника по затылку, так что из того на вытряхнуло сознание. А ведь мог заступиться. Хотя бы попробовать решить конфликт миром. Какие теперь оправдания? Что Басов бросил на колоду три или четыре скрябца да оставил пару банок консервов? Жалкие оправдания. От них вовсе не становится спокойнее, и чувствуешь острые коготки вины. Царапают они тебя и так, и сяк. Совесть… Так болезнь она или нет?