- Олеж, ты думаешь, на кой я спрашивал, ходил туда кто или нет? – татарин отстал на десяток шагов. Оступившись, угодил по пояс в снег, и чуть не замычал от боли: все-таки давала знать рана, полученная в Пещерах возле «Лома». Ногу не так поставишь, боль хватает от бедра чуть ли не до затылка. – За тем и спрашивал, что соображение возникло: вдруг за горами тоже народ живет, - продолжил Асхат. – Почему нет? Это мы считаем по привычке, что весь обитаемый мир расположился вблизи Оплота, и только там, где нам все известно. А за хребтом, туда дальше, почему бы не стоять селениям или даже городку не менее размахом, чем у самовольцев?
- Это вряд ли, - Гусаров покачал головой. – Карту глядел? Там рядышком долина Большого Пита: возвышенностей, удобных для жилья нет, а по низинам вода бушевала, сам знаешь, как: ничего не осталось. Если горстка людей ушла от потопа, и сумели основаться селения, то исключительно вблизи хребта. Врубаешься? Ургин с Ледяховым тоже имели такие соображения, но людского жилья не обнаружили. Хотя это не факт, что по ту сторону его вовсе нет. Ладно, трепология бессмысленная. Чего рассуждать, чего мы не знаем? Теорию Рязанцева слыхал?
- Хе, - Сейфулин усмехнулся, подняв физиономию к туче - она мрачно накатывала с востока. Несколько снежинок упало на его небритую щеку. Теорию Рязанцева чего ж не знать. Дурная теория, вызвавшая много споров в Оплоте. Когда народ мается от безделья в засыпанных снегом хатах, а за дверями бушуют ветры и трещат морозы, то одни умники выдумывают всякие теории, другие их обсуждают, тоже тужатся казаться умными. Рязанцев вывел, мол, не может существовать поселений, кроме как несколько известных. Расчет таков: за долиной Пита южные области кряжа категорически непригодны для жизни. Ведь там творился сущий ад: от Брянки до Пит-городка такая вода ходила, что библейский потоп – неважная шалость; южнее на возвышении земля вздыбилась и лопнула огненным соцветием вулканов. Еще южнее Ангара, и за ней до самого Алтая все подверглось затоплению. Алтай, как известно, рвало на части, не может там существовать ничего живого: на месте старых гор коптят в небо, плюют огнем огромные вулканы, со слов спасшегося вертолетчика, значительно превосходящие высотой те, что встали по оконечности кряжа. Их пепел с вонючими газами несет на тысячу километров. С запада от Енисея, с востока и севера Сибирь так же страдала от затопления. Вот и получается по Рязанцеву: пригоден для жизни только известный кусочек Енисейского кряжа. Что творится на Урале или в каком-нибудь Китае, Рязанцев судить не брался, но полагал, дела там обстоят крайне печально.
- Рязанцев ровно как ты мыслит. Долина Пита по его соображениям – граница живого мира, - высказался Асхат. – Но я тут сильно сомневаюсь. Сомневаюсь, может быть не умом, а как бы сказать… Настроением. Не хочется, чтобы так действительно было. Фонарь мой с приемничком жалко, Олеж. Все же я очень верил, что когда-нибудь он заговорит. Покрутишь однажды вечером настройку, а там сквозь эфирный треск, раз, и человеческий голос. Каково бы услышать, а? Это ж с ума можно сойти от радости, от будущих мыслей, когда узнаешь, что не одни мы на всех Земле, и где-то люди не просто существуют как зверье, а есть цивилизация.
- Для такой цивилизации не сильно много надо, - подметил Гусаров. – Вон самовольцы генераторы кое-как запустили. Электричество есть, не проблема смастерить и подключить радиостанцию. Так что, остался бы твой блатной фонарь, то вполне вероятно, первым услышали в эфире голос Скрябцова. Сильно бы такое чудо обрадовало?
Их разговор отчасти слышал Хватов и, нагоняя Гусарова, сказал:
- Мы когда ходили на запад, тоже расчет имели набрести на неизвестные селения. Скрябцов такую задачу ставил первоочередной. Оно же интересно, кто рядом живет, кто каким образом спасся и как приютился. И экономический расчет Михаила Ивановича: торговлю наладить, может минералы какие полезные для лаборатории, может руду, еще чего. Только хрен в той стороне ночевал. Чем дальше на запад, тем печальнее. Кругом лишь поваленная тайга, лед и снег. А самое жуткое, это вид на Енисей, - Хват, вспоминая тот рейд, забравший половину группы, нервно поморщился, и захрустела его обмерзлая борода. – Представляете: обрыв, за ним ледяное поле насколько хватает глаз. Ветер по нему носит тучи колючего снега, воет, ревет. Смотришь, и жуть пробирает. Это ледяное поле, точно гигантская могильная плита накрывает тысячи километров. Все снесла, забрала вода. Вода-то соленая, аж с самого Северного Ледовитого океана. Изо льда торчит нос баржи – железо смято, раздавлено. Видно досталось посудине: тянуло ее, кувыркало гигантской волной. Вот такой памятник погибшему человечеству. Спустились мы с кручи, походили немного. Валет у берега начал расчищать снег. Немного расчистил и ахнул: люди подо льдом. Много. Тупы плыли по реке, под скалой прибило и там же прихватило стужей. Вот мы стояли, смотрели как идиоты, на тех что под нами. Много смертей встречали, а все равно от такого вида боль прижимает, что не опишешь словами. Помню: лед мутный такой, зеленовато-серый и в нем девочка маленькая, лет шести, из разорванного платья на груди серебряный крестик – не спас Господь. Так-то, ребята. Если бы своими глазами не видел, то не верил бы или сомневался. Теперь знаю, на запад от кряжа точняком ничего нет. А чего там может быть, если ударная волна шла с запада? Вот интересно бы на Европу посмотреть. Чего на месте Франции, Голландии? Небось, огромная господня воронка. На дне ее клокочет ад. С западом все ясно. Если говорить за север и восток, думаю, там та же мертвая картина.