Некоторое время уже в пути болтали об увиденном, спорили (большей частью спорили пещерные). Гусаров не забывал смотреть по сторонам и вперед, останавливаясь через каждые двести шагов и припадая к окулярам бинокля.
До вечера прошли километров восемь тайгой, с трудом находя дорогу в глубоком снегу между поваленных кедров. Еще успели до темноты подняться немного по склону, найти приемлемое место для ночлега, защищенное от северного ветра скалой. Волчьих следов по близости не встречалось, но это не факт, что ночь пройдет спокойно.
Едва определились со стоянкой, Асхат стразу сел наземь, вытянув левую ногу и морщась. После заварухи возле «Лома» ни один день миновал, и ранение вроде плевое, но давало о себе знать не столько болью, сколько усталость здоровой ноги, на которую в затяжном переходе едва ли не двойная нагрузка. Если же не просто идти, а вдобавок тянуть за собой сани (Мобила, Илюха помогают малость, но это не в счет), то совсем тоска. Мышцы сводит точно судорогой, ступня и голень будто вареные.
- Эй, давай с Ильей ветки для костра, - распорядился Нурс, не одобрив минутное расслабление Сейфулина.
- Оставь его. Я с Ильей схожу, - вызвался Олег.
- Наглеешь, Гусарик? Я пока распоряжаюсь, кому чего. Ты сани разбирай, ставь с Хватом палатки.
- Занимайся шмотьем, Олеж, - Асхат поспешно вскочил. Очередная перепалка с пещерными как бы ни к чему. Не проблема напрячься еще немного, а Нурс, конечно, сволочь. Ведь намеренно не дает отдыха после дневного перехода. Нравится ему нажимать на самые больные места, и всякий раз доказывать, что он здесь хозяин, а остальные – быдло, должны корячится за еду и глоток разведенного спирта перед сном. Сейфулин отряхнул шапку от снега и заверил Гусарова. – Я в порядке. Не устал совсем.
Его дожидался у крайних саней Герцев, помахивая топориком. За годными для огня сучьями далеко топать не пришлось – нарубили сразу у края опушки.
Через полчаса затрепетал огонек перед палатками, запахло дымом и разогретой тушенкой. Этот сумасшедший запах в наступающей ночи на морозном воздухе голодного и уставшего человека пробирает так, что рот наполняется слюной, а на глаза наворачиваются слезы. Пронеся за сани, поставленные кругом, охапку сучьев, Асхат подумал: все-таки в этой ходке при всех неприятностях, имелся один плюс – жратва. Разве за все время скитаний с Ургином ел он столько тушенки? Нет. Если и случалось такое счастье, то раз в неделю. Разводили банку в похлебке на пятерых-шестерых. А здесь каждый вечер треть банки на рыло, еще супчик с грибочками, по ложке кабачковой икры или еще какой редкой прелести. Затарились пещерные точно господь одарил. С такими припасами не только через кряж можно гулять, но и до самого Китая.
Следующие четыре дня морозы крепчали. Термометр – Нуриев держал его в своем рюкзаке и среди дня велел доставать несколько раз, чтобы удостовериться, как низко упала красная метка – показывал за минус тридцать. Не конец света, конечно, - если вспомнить прошлое, ходили при острой надобности в минус сорок пять, - но тридцать ниже нуля – штука малоприятная. Особо удручало, что поднялся ветер. Задувало пока, по выражению Гусарова, нежно: только скрипели, качали ветвями кедры, что уцелели на восточных отрогах, и снег несло пригоршнями, тянуло белыми бесконечными струями между валунов да встававших слева и справа останцев. Хуже, если чертов ветродуй усилится. В таком случае на перевал рискнут лезть только сумасшедшие, и неизвестно насколько придется застрять у его начала на голом, обледенелом подножье. А еще хуже, если буря разозлиться во время подъема или спуска по ту сторону хребта – об этом даже думать не хотелось. На высоте, если не за что зацепиться и нет возможности зарыться в снег (так бывает, когда под ногами только лед или камень), тебя может запросто смахнуть божьей шалостью.
Хват и Мобила терпеливо принимали тяготы перехода, на затяжных подъемах или оголенных каменистых осыпях помогали управляться ходокам с санями. А Герцев сдал первый: больше не хватался за лямку, впрягаясь вместе с Асхатом. Плелся позади всех, закутав лицо шарфом, молчаливый, медлительный как зомби, едва переставляя ноги в глубоком снегу. Нурс разок вспылил на него, заорал, хватаясь за автомат:
- Я тебя, козел, застрелю! Шагай, если вызвался с нами!
Короткая очередь ударила над макушкой Ильи. Тот всерьез сдрейфил, даже заикался, отвечая что-то невпопад, глухо через обледенелый шарф. В самом деле, угроза, что Руслан пустит его в расход, была реальной: кому нужна такая обуза в переходе. Один выстрел, и проблема решена. Зашевелился Герц быстрее, ведь страх сильнее холода. Но это лишь поначалу страх сильнее. Затем тихонько стужа и дикая усталость берут свое, ледяная раковина безразличия смыкает вокруг тебя створки, сознание погружается во мрак, и тебе становится все равно как умереть: сразу от пуль или еще некоторое время терпеть мучение, тупо передвигаясь сквозь вьюгу. Хотелось упасть в снег, зарыться с головой от ветра и исчезнуть из гиблого мира навсегда.